Шрифт:
Он достал портсигар и снова закурил.
— Такая, брат, женщина!.. — выдохнул он густую струю дыма, и Бурцеву почудилось в этом вздохе сожаление не об одних деловых качествах неведомой женщины.
— Может, сейчас подъедет с Талановым, познакомишься...
Но Таланов приехал на вокзал один. И Гармашев на мгновенье помрачнел.
...Бурцев откинул нагревшуюся простыню и, протянув руку к столику, на ощупь достал из пачки сигарету. Приятная истома пробегала мурашками по усталому телу. Он отбросил спичку и, заложив руки под голову, прикрыл глаза.
И уже в какой-то полудреме снова увидел со странной отчетливостью: темный проем двери, и в нем — женщина в красном халатике, пылающем от солнца.
ГЛАВА ВТОРАЯ
С некоторых пор Бурцев не любил воскресных дней: вынужденное безделье вызывало тревожные, мутящие душу мысли, которые в будни он бессознательно стремился заглушить работой. И он откровенно радовался тем немудреным хозяйственным хлопотам, которые предстояли сегодня. Следовало, коль скоро он решил остаться на новой квартире, приобрести кое-что из постельного и носильного белья. Нельзя же оставаться на положении гостя!..
Бурцев смотрел в открытое окно трамвайного вагона и жмурился от ветра, казалось, настоянного на утреннем солнце и клейкой зелени тополей, тень от которых частоколом струилась мимо:
«А не пройтись ли до обеда по городу? — мелькнула мысль. — День, шут его возьми, велик... Не таскаться же потом со свертками...»
Он справился у соседки, как попасть в центр.
— Можете у Дворца пионеров слезть, можете — возле «Семашко», — ответила та.
Бурцев выбрал второе.
Хлынувшая из вагона толпа вынесла его через короткую улочку на Театральную площадь. Он сразу узнал виденное на фотографиях внушительное, несколько тяжеловатое здание оперного театра — последнюю работу Щусева, проектировавшего Мавзолей Ленина. Тяжелые колонны и слегка заостренные арки высокого портика не назойливо, но довольно категорически придавали зданию свое несхожее выражение, определенное поисками местного стиля. Бурцев постоял в сквере перед театром, обошел вокруг большого фонтана, вода в котором била из огромной бронзовой коробочки хлопка. Скользнул взглядом по клумбам желто-красных тюльпанов и — еще раз оглянулся на театр. Серую облицовку, тронутую непогодой, все же следовало бы подновить...
Бурцев неторопливо двинулся дальше. На срезанном углу здания поблескивала — золотом по черному — волнистая надпись «Ташкент». «Гостиница, — догадался Бурцев. — Совсем как в Москве — гостиница «Москва». Еще дальше — возвышался круглый купол концертного зала имени Свердлова. По стилю построек было видно, что это одна из старых улиц города. Бурцев еще не мог сказать определенно, но что-то общее в этом стиле чувствовалось. «Свой колониальный стиль, что ли, начинал здесь складываться?» — подумал он. Пока ему бросилась в глаза одна особенность — сравнительно маленькие окна, призванные, очевидно, пропускать как можно меньше солнечных лучей...
Бурцев свернул налево и, увертываясь от автомашин и троллейбусов, прошел мимо высокой квадратной башни, которую ташкентцы именуют «курантами», — и шел, не разбирая дороги. То сворачивал в узкие старые улочки с приземистыми каменными домами; то выходил на простор новых асфальтовых улиц, по обочинам которых тянулись сплошной стеной, далеко сливаясь в перспективе, высокие деревья; то проходил мимо железных решеток парка...
Через час он снова очутился у знакомой башни — на сквере Революции. Время близилось к полудню, и солнце, почти зримо, как желтый детский шарик, летело в зенит.
Бурцев, сняв пиджак, перекинул его через руку и, ощущая, как влажная от пота рубашка холодит спину, пошел по теневой стороне главной магистрали города — улице Карла Маркса. «Кажется, становится жарковато, — иронически сказал он себе. — Привыкай, северянин!»
Хотелось освежиться. Но тумбообразные голубые тележки с газированной водой брались приступом...
Миновав магазин «Динамо» — своеобразное старинное здание, облицованное серым песчаником, — Бурцев вышел на перекресток, один из углов которого занимал павильон мороженого.
Бурцев занял место под большим полотняным зонтом, который осенял круглый мраморный стол, вынесенный почти к тротуару, и, заказав пломбир, засмотрелся на текущий мимо поток людей.
Каждый немолодой город имеет не только свое лицо, определяемое архитектурой, планировкой, зеленым богатством, но и свой ритм уличной жизни. Здесь этот ритм, как отметил про себя Бурцев, был значительно более замедлен, нежели в Москве. И особенно интересно было в этом отношении понаблюдать за женщинами. Здесь не было того мелкого, сосредоточенно-торопливого шага, может быть первоначально выработанного слишком узкими юбками. Движения были более свободны, непринужденны. Бурцев видел девушек, которые, взяв друг друга под руку, шли широким, вольным шагом. Одеты они были лучше, чем на севере, — не богаче, а как-то более к лицу, ярче, с большим вкусом; преобладали открытые, легкие платья, обнажавшие руки и ноги, которые уже окрасились в мягкий янтарь загара.
Бурцев доел мороженое и, неторопливо обмахиваясь шляпой, глядел на улицу.
Есть что-то волнующее в этом наблюдении со стороны за потоком самых разнообразных людей. Волнующее и чуть грустное... Сотни жизней, сотни судеб... Складных и нескладных... Всяких... Каждый из них мелькнет — и уйдет из твоей жизни, быть может навсегда... И никто из них не узнает, что вот сейчас сидит худощавый человек тридцати девяти лет, смотрит с задумчивой грустинкой в больших серых глазах — и думает о них...