— Себя!..

На это Афанасий Петрович не нашелся что ответить.

— Ну-ну... — сказал он и, перегнувшись через стул, достал газеты — старую и нынешнюю. — Вот прочти — и соразмерь. Говорю — дистанция! Может, поймешь... Масштаба у тебя нет, во!..

Масштабности! Слово наконец было произнесено.

«Но общими местами, так же как и благими намерениями, — подумал Никритин, — должно быть, ад вымощен».

Афанасий Петрович поднялся из-за стола:

— Ну-с, постановили считать себя сытыми.

— Не то не наелся? — всплеснула руками Дарья Игнатьевна.

— Шучу, мать, шучу...

— Ох, старик! Шутки-то у тебя больно неказистые.

Она обернулась к Никритину:

— К обеду, что ли, вернешься?

— Спасибо, тетя! — тоже поднялся с места Никритин. — Не знаю... Наверно, не вернусь. — Он выразительно глянул на тетку и вздернул плечами.

— Обиделся... Что же, так не жрамши и будешь штаны просиживать? — усмехнулся Афанасий Петрович, ничего не поняв.

Никритин не ответил. Как он мог сказать, что не внес денег за последний месяц?! Однажды, еще в самом начале пребывания у них, краснея и смущаясь, Никритин предложил тетке часть своего заработка. Та с серьезной ужимкой приняла это как должное. С тех пор и повелось... Но оба почему-то старательно скрывали все от Афанасия Петровича — как сообщники в некрасивом и стыдном деле.

— Разуй глаза! — бросил Афанасий Петрович, уже направляясь в переднюю. — Время-то какое, год-то какой! Эх!.. Все же человечество смотрит...

Сняв с вешалки одиноко висевшую кепку и рывком натянув ее на голову, он кивнул Никритину:

— Пошли?

По дороге — до троллейбусной остановки — и в вагонной толчее они молчали. Уже прощаясь — Никритину надо было ехать дальше: съезд открывался в Доме литераторов, — Афанасий Петрович подтолкнул его локтем и, округлив за очками глаза, сказал почему-то сдавленным шепотом:

— Не чуди! Держи хвост пистолетом!..

«Не чуди!..» Сам ты чудной старик!» — думал Никритин, поднимаясь по щербатым ступеням на второй этаж. Удивляло, что старик сохранил еще наивную и беспощадную прямолинейность двадцатых годов, словно временами падали на него отблески старых газет, с которыми он возился, — щемящих, хватающих за сердце соседством высочайшей мечты и неимоверных тягостей.

Да, чудной старик... И это хорошо, что чудной...

В узком длинном фойе было не протолкнуться. Медленно двигались, перемещались — спины, головы, плечи. И от этого движения празднично вспархивал свет, падающий сквозь цветные витражи поверх широких окон. Поскрипывал неплотно уложенный паркет.

Скользящим шагом подлетел, протиснулся Игорь Шаронов, друг не друг — приятель.

— Слушай, Леш... — глянув по сторонам белесыми глазами, он оттеснил Никритина к стене. — Слушай, есть заказ. Возьмем на пару?

— Какой? — рассеянно спросил Никритин, озираясь и кивая знакомым.

— Оформительский, — как-то суетливо зашептал Шаронов. — Так, портретики передовиков в одну краску, лозунги на кумаче, диаграммы... Ну как, идет? Огреть их можно — м-м-м!..

Никритин опустил взгляд, всмотрелся в старообразное лицо приятеля — возбужденное, выжидающее.

— Иди ты, знаешь... — тряхнул он плечом, скидывая его цепкую, обезьянью руку.

— Ну, так и знал! — по-мартышечьи сморщился, загримасничал Шаронов. — Пижон! Невинности его хотят лишить, первородства живописного. Как был, так и остался пижоном. Копировщик несчастный!..

В раскрывшиеся двери зала, как в воронки, хлынули люди — и Шаронов затерялся в общем потоке.

Все еще нервно кривя губы, Никритин уселся сзади, поближе к двери. Перешагнув через его ноги, рядом уселся Афзал — однокашник-суриковец.

— Где пропадал? — негромко спросил он. — Мамашка даже спрашивала... Пишешь что-нибудь?

— Так, ерунда... — покосился Никритин на его серьезное лицо, непривычно белое для узбека, с черными писаными бровями.

— Приходи, покажу кое-что, — поерзал Афзал, устраиваясь удобней. — Плов сделаем, попишем вместе... Сам знаешь, моя мастерская — айван, настоящий пленер.

Зазвенел в президиуме колокольчик, зал понемногу стих. Съезд вступал пока что на привычный путь.

Вступительное слово председательствующего. Оглашение приветственных телеграмм. Доклад...

Все — солидно, скучновато, дремотно.

Никритин вычерчивал, слушая вполуха докладчика, замысловатый орнамент в блокноте, специально изданном к съезду. Наконец он поднял голову, оглянулся. Впереди наискосок возвышалась на прямой массивной шее откинутая голова Скурлатова — шефа, наставника. Густая коричневая шевелюра с редкими взблесками седины.

«Подойти в перерыве? А стоит ли...» Вспоминался последний разговор с ним...

Это случилось на другой день после обсуждения «Жизни». Скурлатова почему-то не было в комиссии, и Никритин понес картину к нему домой.