— Переживаете? — внезапно спросила Кадмина, по-мужски держа сигарету огоньком в ладонь.

Никритин дернул плечом и отмолчался.

— Где можно увидеть ваши работы? — продолжала она.

— Нигде... У меня дома... — ответил он неохотно. — Я не выставляюсь.

— Почему? — уже с каким-то интересом спросила она.

— Это длинно объяснять...

— А все же?

Он искоса взглянул на нее. Странно все, нереально: вулканизируется автомобильная камера, сидят два человека рядом на тротуаре, разговаривают вполголоса и стараются проникнуть друг в друга. Бред... К чему это?

— Ну... — неожиданно для себя начал он. — Во-первых, выставок бывает не так уж много — через год по большим праздникам. Во-вторых, если ты не составил еще себе имя, трудно пробиться через жюри. Но главное, конечно, не в этом. А вот когда сам начнешь думать, что цена тебе — пятак, да и то в базарный день...

Никритин отбросил щелчком сигарету и умолк.

— А что вы в последний раз хотели выставить? — помедлив, но настойчиво спросила Кадмина.

— Так, была одна работка... — сказал раздумчиво Никритин. — Называлась «Обреченные». Детские впечатления... Двадцать девятый год, конец нэпа... Говорят, в трехлетнем возрасте все запоминаешь особенно четко.

— Значит, вам сейчас тридцать...

— Считать вы умеете.

— Простите, перебила.

— Ну... полотно было довольно большое... Казань, Волга. Синь реки, изрытая желтыми оспинками солнца. «Бенц-мерседес» на пристани — такой, знаете, родственник «Антилопы-гну». Фатоватая публика, и чистые белые лодки с красной полосой по планширу... На все это смотрит огромный крючник, заросший волосами, с крюком на плече и буханкой ржаного хлеба под мышкой.

— И... не приняли? — наивно приподняла брови Кадмина.

— Нет... — остывая после минутного оживления, сказал Никритин. — Не современно. Да и тематика не местная. Правда, живопись хвалили. В том и беда, что я — живописец.

Взгляд его скользнул вдоль дороги: там все еще уносились в темноту рубиновые стеклышки проехавшей машины.

— Почему же беда? — не поняла Кадмина.

— Да уж так... — усмехнулся Никритин и незаметно вздохнул. — Краски и холсты — они денег стоят. И поесть ведь требуется. Надо зарабатывать... Вам это не знакомо?

Кадмина исподлобья взглянула на него, бросила сигарету к ногам, не ответив на колкость.

— Чем же вы... зарабатываете? — спросила она, медленно растаптывая носком сандалии тлеющий окурок.

— Работаю в мастерских Худфонда, — удивляясь ее настойчивости, ответил Никритин. — Малюю портреты с фотокарточек да копирую всем известных «Мишек». Иные, правда, идут в графику: тут и журналы, и иллюстрации для книг. А я не хочу. Так можно и совсем отойти от живописи. Случалось.

Никритин поежился и застегнул ворот рубашки: ночной воздух начинал растекаться по коже липким ознобом.

— Да что мы — все обо мне да обо мне, — натянуто хохотнул он. — А что мне известно о вас?

— Фью... — присвистнула Кадмина. — Это совсем неинтересно. Так, девица с дипломом, аспирантка. Словом, накипь... Зарабатывать мне, вы догадались, не приходится.

— Сказано сильно — и ничего не сказано, — протянул Никритин, подумав про себя: «Задело все-таки!»

Помолчали. Сзади, из темного провала между двумя домами, слышались отрывистые звуки рояля, перебиваемые взрыкиванием контрабаса и шелестом гитар. Звуки, словно из резонатора, кругло и упруго разрастаясь, выкатывались на тротуар.

— Ну... что вас интересует? — сказала она наконец тусклым голосом. — По образованию я — гидротехник. Из тех, что с рыбой разговаривают по телефону.

— С кем?! — резко обернулся Никритин.

Она едва заметно улыбнулась.

— Это шутка студенческая. Есть у нас такой прибор — для определения объема протекающей воды. Со звоночком. Ну и отвечаешь любопытным, сидя где-нибудь на берегу, что с рыбой говоришь. Прибор — в воде, а наверху — звонок для отсчета... Вот, пожалуй, все, что могу сообщить о себе самого яркого.

— Самое яркое? Вот это? — не поверил Никритин.

— Да! А что же еще? Пыль, да жара, да комары кусают. И макароны на завтрак, макароны на обед... — Она как-то пружинисто поднялась с места и шагнула к машине. — Камера готова. Будет вам скоро работа.

Никритин все еще недоверчиво смотрел на нее, размышляя о сказанном. Довольно гнусно... Или все — наигранное?..

Он пригладил — по привычке — обеими руками волосы и встал.

Но не скоро еще довелось ему взяться за насос — тяжелую, однако самую немудрящую работу. Прежде надо было, орудуя железной полосой — монтировкой, — затискать камеру под неподатливую резину покрышки. А с этим Кадмина справлялась одна. Монтировка со скрежетом срывалась, гулко чвакала пустая покрышка.