Потом музыка смолкла, и Серена уснула.

Незадолго до рассвета Тамрит отбросил покрывало и бесшумно встал. Он замер, удостоверяясь, что в лагере все спят. Шелестел ветер. Хорошо. Поможет заглушить его шаги. Зажав в руке шамбский нож, Тамрит крадучись двинулся к спящим французам. Убийцы здесь не оставляли следов, ибо земля под ногами была твердой и каменистой. Невозможно определить, откуда они явились и куда скрылись. С луной ему было не совладать, но луна не помеха. Французы спали в стороне от туарегов. Если эти летающие дьяволы что и увидят, не страшно, так как это будет последним, что они увидят. Сначала он убьет де Вриса, потом слугу, бросит нож и вернется на свою циновку. Когда рассветет, кто-нибудь обнаружит французов убитыми и поднимет тревогу. Вина падет на шамба. Тамрит будет негодовать наравне с другими, и делу конец.

Он двигался быстро, огибая спящих и тюки. Никто из соплеменников не шевельнулся. Верблюды вели себя тихо. Пригибаясь, Тамрит подошел к французам. Он неоднократно убивал на караванных тропах и в лагерях, расправляясь с шамба и другими врагами. Убивать в предрассветную пору, когда человеческий сон особенно крепок, легче легкого. Нож был острым. Чиркнет по глотке – и не услышишь как.

Он подобрался к спящему Анри. Француз спал, прикрывшись плащом. Собравшись с духом, Тамрит нагнулся и откинул край плаща.

Голос, раздавшийся у него за спиной, оглушил его, словно удар.

– Если ты, Тамрит, так легко нарушаешь данное слово, я своему верна, – тихо, но непреклонно прошипела Серена, силуэт которой темнел на фоне светлеющего неба; в руке она держала копье, готовая пустить оружие в ход. – Клянусь всем, что тебе свято: если тронешь его, я проткну тебя насквозь!

Острый стальной наконечник копья прорвал ткань на голове Тамрита и уперся ему в затылок. Пока Серена произносила эти слова, Гаскон пошевелился и выпростал из-под одеяла руку, в которой держал пистолет со взведенным курком, нацеленный Тамриту в лоб. Гаскон видел, как они оба подошли к его хозяину. Слов женщины он не понимал и торопливо стал решать, не придется ли застрелить и ее, но, когда увидел, куда направлено копье, все понял.

И тут Анри удивил всех. Оказалось, он не лежал под плащом, а сидел, прислонившись к корзине воздушного шара. Граф проснулся более часа назад и понял, что уже не заснет. Тогда он бесшумно перебрался к их с Гасконом имуществу, сел и стал глядеть в небо. К моменту несостоявшегося нападения Анри давно уже бодрствовал. В руках у него был нож.

Крушение замысла пронзило Тамрита до глубины души. Он был посрамлен и унижен обоими икуфарами и женщиной, которую любил. Он не делал попыток выставить себя невиновным. Опозоренный, он в одиночку покинул лагерь еще до рассвета. Взяв лишь одного верблюда и свои нехитрые пожитки, Тамрит двинулся по равнине. Он ехал куда глаза глядят. Его ум находился в смятении. Когда взошло солнце, он спешился и приготовился к молитвенному ритуалу, расстелив коврик в направлении Мекки и заменив воду для омовений песком. Тамрит произносил слова молитв, и его сильный голос звенел в безмолвии пустыни. Закончив молиться, он молча принес священную клятву мести неверному Анри де Врису. Клятва касалась жизни самого француза, его потомков и имущества. Тамрит клялся именем Аллаха и своими еще не рожденными сыновьями. Потом он вырыл в песке ямку, с помощью сухих прутиков развел огонь, заварил чай и съел горсть фиников. После этого Тамрит вновь сел на верблюда и поехал дальше… Пройдет более двадцати лет, прежде чем семья де Врис вновь услышит о нем.

Вечером Серена взяла Анри за руку и увела из лагеря. Оба шли молча, ибо слова были им не нужны. Они снова забрались на гребень уже другой дюны, но так, чтобы никто их не видел. Анри расстелил плащ и устроил мягкое ложе на песке. Серена отдалась ему, и они слились под звездами, не замечая холода, обнимая и познавая друг друга, смеясь и плача тихими слезами радости. Там они провели всю ночь, шепча друг другу обещания и делясь надеждами. Там же они встретили восход солнца.

Оставшиеся дни пути в Арак проходили словно во сне, где все грани были размыты и где все воспринималось реальным и нереальным, хрупким и невыразимо удивительным. Они утратили ощущение времени, кроме его быстротечности. Один день перетекал в другой. Спали мало, сражаясь со сном, поскольку боялись пропустить хотя бы секунду бодрствования. Когда сон все же наступал, они засыпали, крепко обнимая друг друга. У каждого это было впервые, и их целиком поглотил огонь и экстаз открывшейся им любви. Они отгородились от туарегов и Гаскона и ехали вдвоем, чтобы не расставаться ни на мгновение. Ели они тоже вдвоем. Это было медленное страстное путешествие, в котором они познавали ум и тело друг друга. Они играли в игры на песке, кувырком скатываясь по склонам дюн. Анри учил Серену французским танцам, она его – танцам туарегов, после чего они затеяли свой, смешав все движения. Они весело танцевали, пока не свалились от усталости, и вновь предались любви.

Приближение к Араку ознаменовалось внезапным буйством красок и дикой геологической турбулентностью. Серена показывала ему приметные места ландшафта, который выглядел ожившими строками «Божественной комедии» Данте. Это были врата в Ахаггар – массивное базальтовое плато в сердце пустыни. В это время года, изобилующее дождями и кормом для скота, оно служило туарегам крепостью. Плато имело отвесные стены. Среди окрестных песков торчали крупные валуны. Анри заворожила красота и необычность этих мест. Скалы были похожи на величественные соборы и грандиозные фиолетовые и розовато-лиловые монументы со шпилями и парапетами. Анри ехал мимо них почти в благоговейном молчании, словно проходил по церкви. Путь по долинам и плато продолжался еще два дня. Наконец они подъехали к лагерю туарегов Ахаггара.

Эль-Хадж Ахмед, аменокаль ахаггарских туарегов, вождь туарегских племен и властитель Центральной Сахары, сидел на корточках в своем шатре под красной крышей и гневно разговаривал с сестрой. Он привык поступать так, как считал нужным. Его повеления определяли жизнь целых селений и племен. Его прихоти меняли направление караванов и влияли на состояние торговли в обширных областях пустыни. Однако сейчас он чувствовал себя почти бессильным, потому что сестра не желала его слушать. Он уже собирался свернуть лагерь и отправиться с караваном соли на юг, в Бильму, когда неожиданно появилась Серена и объявила о намерении выйти замуж за чужестранца, свалившегося с неба в воздушном шаре. Она была готова бросить все: родных, соплеменников, привычный образ жизни – и уехать с ним во Францию.

Вот так.

Она даже не спросила позволения, а просто объявила о своем решении.

Рядом с аменокалем сидел марабут Мулай Хассан, мудрый, почитаемый человек, приходящийся ему и Серене дядей. Серена устроилась напротив, рядом с источником бед, свалившихся на аменокаля, – графом Анри де Врисом.

Граф сидел тихо, ибо не знал языка и принимать участие в разговоре не мог. Но он понимал, что ведется жаркий спор. Догадывался Анри и о содержании, достаточно было взглянуть на лицо Серены. «Какая же она стойкая!» – думал он. Серена противостояла двоим, выдерживая отчаянную словесную битву, но не собираясь уступать. Она то крепко сжимала зубы и подавалась вперед, то стискивала кулаки и пожимала плечами, взмахивала рукой, встряхивала головой. Анри с восхищением смотрел на нее. Удивительная женщина!