Вот и теперь, независимо от того, сработает ли мой план выжить в горах и произвести здесь на свет нашего с Уилом ребенка, я понимала, что нужно просто жить дальше. Нужно опустошать мочевой пузырь. Нужно есть. Точь-в-точь как когда-то я приняла жизнь без матери, теперь я приму жизнь матери. Внемлю зову необходимости. Справлюсь.

Когда я приподняла оленью шкуру и вышла в птичий гомон и прохладный утренний воздух, чтобы присесть на корточки недалеко от хижины, все выглядело так, будто никакой грозы тут и не было. Луг стелился передо мной, влажный и совершенно спокойный. В каждом новом листе, травинке и почке начинала разворачиваться весна. Восходящее солнце освещало лишь самые края горных вершин, сиянием, мягким, как взбитое вручную масло. Подножья холмов и долина лежали в тени, терпеливо дожидаясь, пока свет насытит их лоскуты зелени, высушит их грязь, растопит их отступающий снег. Я вдохнула побольше этого покоя, подержала его в тугих баллонах легких и медленно выпустила обратно.

На удивление быстро светящийся шар солнца фрагмент за фрагментом появлялся из-за зубчатого гребня одной из восточных вершин, заливая долину бледным светом. Сначала свет дотянулся до того места, где стояла я, окатил меня робким теплом, отразился в каплях, висящих вокруг меня на каждом листе и на каждой травинке, озарил крошечных дрожащих насекомых и сверкающие нити паучьих сетей, которые еще мгновенье назад были невидимы. Свет коснулся белой осиной коры и пустивших почки красных ветвей ив, частоколом растущих вдоль ручья. Он преодолевал дюйм за дюймом, и за несколько минут поверхность долины от края до края проснулась вместе со всеми мыслимыми оттенками весны, подчиняясь утренней заре и птичьему торжеству.

Когда солнце поднялось над грядой и стало греть и светить уже вовсю, я задрала подбородок и подставила лицо его лучам. В этом уверенном наступлении утра я увидела свидетельство того, что мне был подарен еще один день. А завтра, возможно, будет подарен еще один.

В противоположность отчаянию прошлой грозовой ночи, утро подарило мне ощущение надежды. Может, мой план и не сработает, но добрый жест восхода солнца давал понять, что с такой же вероятностью он может и сработать. Птицы без умолку трещали и теперь к тому же ныряли, пикировали и кружили вокруг. И мне показалось, что своим весельем они желают приободрить и меня.

В общем, я стала жить дальше: день за днем мне становилось все спокойнее, и страх понемногу уступал место определенной степени доверия. Конечно, душевный покой не свалился на меня разом, и частенько, стоило мне ухватить его ниточку, как какой-нибудь шум или новая гроза снова пугали меня и отбрасывали назад. Но скоро я поняла, что прежде, чем сажать семена, копать отхожее место или устанавливать распорядок повседневной жизни, мне необходимо утихомирить свой разум. Тревога и страх не помогут мне выйти победителем из создавшегося положения и никак не повлияют на мою судьбу. Возможно, линия горизонта – это еще не дом, но ведь сумела же я тут задержаться.

Со временем я начала замечать, что мягкие сумерки, опускающиеся на луг, скорее красивы, нежели зловещи. Звуки и тишина – это, по большей части, лишь звуки и тишина, а значит, уже знакомый фон моей повседневной жизни, – скорее музыка, чем угроза. Весь этот первый месяц моя хрупкая дружба с лесом понемногу крепла. Изо дня в день я все больше приучалась жить в соответствии с ритмом, которому все земные существа подчиняются благодаря инстинкту и тысячелетней привычке: жизнь подстраивается под восход и закат солнца, требования прохлады и жары, голод и физическую необходимость сна, под очистительную силу гроз и под то, насколько темная выдалась ночь – в зависимости от цикла Луны.

Когда земля подтаяла, я закончила копать свой нужник. Еду, которая могла привлечь медведей, убрала в рюкзак и привязала к высокой ветви осины на краю лагеря – как делал Уил. Вдоль теплой южной стороны хижины я посадила семена, которые собрала осенью дома на огороде. Я пила воду из ручья, у которой был вкус речных камней, и обмывала ею, такой холодной и чистой, свое тело. У меня было сколько угодно времени на то, чтобы восхищаться этим миром – тем, как беззвучно пробегает мимо лиса, как идеально симметрична хатка бобра, как прилетают брошенной горстью разноцветных конфетти бабочки в тот самый миг, когда раскрываются первые крошечные цветы с нектаром, как ежедневно проносятся в небе мигрирующие канадские журавли, точно знающие, в какую сторону лететь. Я насобирала и нарубила кучу хвороста, связала из пряжи свободную сеть и окунула ее в бобровый пруд, чтобы нет-нет да поймать молодую форельку; вытесала себе из пня стул с высокой спинкой и сидела на нем почти каждый вечер, завернувшись в одеяло, наблюдая, как садится солнце и утихают звуки леса, угукая в ответ сове, которую я слышала каждую ночь, но никогда не видела, и любуясь звездами, которые проглядывали, одна за другой, сквозь черное небесное полотно. В безлунные ночи я смотрела на покачивающуюся дымку Млечного Пути и, не зная названий и фигур из настоящей астрономии, придумывала себе в мерцающих звездах собственные созвездия: сложенные в молитве руки, цветок персика, поросячий хвостик, труба.

А в центре этого вечного ритма, в противовес моему отступающему страху, мы с младенцем росли. К концу мая живот у меня был круглый и тугой, как дыня, а все тело – налитым, плодородным и удивительным, и ребенок внутри меня потягивался, пихался и вертелся.

Как-то ночью, когда низкие облака обняли долину, я завернула нас – меня и моего еще не родившегося ребенка – в гнездо из одеял и представила себе, как все животные в лесу делают сейчас то же самое, укладываются спать, устраиваясь так, чтобы было тепло. Я задумалась над тем, что некоторые лесные мамы сейчас тоже чувствуют, как их дети толкаются у них внутри – совсем как мой, а некоторые кормят, заботятся и защищают свое потомство – совсем как это буду делать я. Я вообразила всю ту жизнь, которая в данный момент начинается, продолжается и заканчиваются вокруг меня, от самого большого медведя до самого крошечного насекомого, до семечка, почки и цветка. Здесь в лесу я была не одна. Я была уверена, что Уил все время пытался мне это объяснить. Я нежно обняла шар живота, обняла своего ребенка – но и не только его: я обняла всю ту неописуемую огромность, частью которой себя ощущала.

Я вспомнила ночи у себя в постели дома, когда пыталась уснуть, а Сет и Ог ругались внизу, или друзья Сета напившись орали друг на друга, раскочегаривая во дворе ревущий мотор родстера. Я вспомнила то, что пыталась забыть: как несколько раз просыпалась, потому что в темноте кто-то дергал ручку моей двери – один из дружков Сета или, может, даже сам Сет – пробовали замок, на спор или поддавшись безумному желанию или темной отчаянной слабости, – и потом слышались удаляющиеся шаркающие шаги: потерпел поражение, спасена.