Коснувшись ногами земли, я едва не рухнула под тяжестью рюкзака. Чтобы не упасть, вцепилась в поводья Авеля, осознавая, что тяжесть моей ноши удваивается грузом сомнений. Я долго стояла у лошади под боком, размышляя над тем, как быть дальше: оба возможных варианта одинаково меня страшили, я не знала, как двинуться вперед к реализации своего плана, но и вернуться обратно в сторону дома тоже не могла. Я не верила в свои силы – ни в физические, ни в моральные, и как же велик был соблазн забраться на царственное животное, терпеливо дожидавшееся моего решения. Я уткнулась лицом в шею Авеля, понимая, что, если отпущу его, то отрежу себе путь ко всему, что было мне знакомо в этой жизни. Едва он развернется и потрусит вниз по склону с неспешностью и уверенностью, которые свойственны лошадям, всегда инстинктивно отыскивающим дорогу обратно – туда, где, как им хорошо известно, их ждет сладкая люцерна и мягкая постель из сена, я останусь здесь совсем одна, крошечная девочка-пылинка в бескрайних и непредсказуемых горах.

Я ощущала щекой глубокое и ровное дыхание Авеля. Его каштановая шерсть была теплой и влажной, мягкой, как вата. Я помнила, как он родился, мне тогда было восемь лет. Мать вытащила меня из постели перед самым рассветом, и мы сидели с ней и мальчиками на мешке соломы и зачарованно смотрели, как папа мастерски вынимает из кровавой дыры кобылицы сначала одну, а потом еще одну похожую на веточку ногу. Авель рванул в наш мир с такой силой, что папа с осклизлым жеребенком на руках опрокинулся на спину, одновременно хохоча и ругаясь бранными словами, и потом не отрываясь смотрел на осоловелого новорожденного, будто укачивал собственного младенца. Наша мать сразу же назвала жеребенка Авелем и сказала папе, что сам Адам едва ли смотрел на своего ребенка с большим трепетом.

– Не Каин? – поддел ее папа – он был тогда другим человеком, с искорками юмора и легкости – и отпустил малыша, чтобы тот уткнулся в морду своей матери.

– Не Каин, – коротко ответила мать, которая не любила шуток на библейские темы.

Мой детский ум был не в состоянии постичь, как это лошадка, которой еще несколько минут назад не было на свете, внезапно обрела и тело, и имя, и жизнь, и стала частью нашей фермы, совсем как персиковые деревья и ручей. Мать вздохнула с раздражением над папиным остроумием и пошла обратно в дом готовить завтрак, папа стал мыться в глубокой раковине в сарае, а Кэл и Сет подхватили ведра для корма и грабли и приступили к своим утренним обязанностям. А я никак не могла уйти. Нечто возникло из ничего буквально у нас на глазах. Я осторожно приблизилась к лежащему новорожденному Авелю и, потянувшись к нему рукой, коснулась блестящей новенькой шеи. Он взглянул на меня спокойными любопытными глазами, которые говорили, что он не больше моего понимает, как так вышло, что он появился на свет.

Теперь я погладила то же самое место на шее Авеля и поцеловала его на прощанье. И сделала шаг назад.

– Домой, Авель. А ну! – крикнула я и тут же усомнилась в том, что поступаю правильно.

Конь развернулся в направлении спуска, но спускаться не стал.

– А ну пошел! Эй! Давай! – заорала я и замахала руками, как пропеллерами.

Авель не тронулся с места. Я продолжала на него кричать, но при этом примерялась к мысли о том, чтобы оставить его со мной, снова взобраться в седло и поехать дальше в горы не только с комфортом, но еще и в сопровождении друга. Но я и так уже наломала дров. Как бы сильно мне ни хотелось, чтобы Авель остался, я не могла забрать папиного коня, и к тому же я ведь не знала, что там ждет меня дальше, и не хотела подвергать Авеля опасности. Со слезами на глазах я схватила камень размером с бейсбольный мяч и метнула им в задние ноги коня. Камень ударился о землю у самого его копыта, Аведь испуганно дернулся и сделал несколько шагов вперед. Я схватила еще один камень и снова бросила, на этот раз ударив Авеля прямо над хвостом. Я бросила еще, и еще, уже рыдая в голос над абсурдностью своих действий по отношению к животному, которого люблю, и тогда он, неловко ступая, поковылял вниз по склону – неохотно, испуганно, время от времени оглядываясь на меня, будто желая задать вопрос, который не умел сформулировать.

Я всегда была хорошей девочкой. Послушной, обязательной и почтительной к старшим. Я читала Библию. Я укладывала персики в корзину так, будто каждый сделан из тонкого стекла. Я содержала дом в чистоте, заботилась о том, чтобы все были сыты, и никто ни разу не слышал, как я плачу. Я сама, без подсказки, разобралась, как жить на свете без матери. А потом столкнулась с чумазым незнакомцем на перекрестке Норт-Лоры и Мейн-стрит и влюбилась. Достаточно одного-единственного ливня, чтобы размыть берега и изменить направление реки, – достаточно одного обстоятельства в жизни девушки, чтобы стереть все, чем она была прежде.

Я все орала и бросала камень за камнем, изливая на бедное животное скопившееся горе и страх. Как и я сама до встречи с Уилом, Авель не знал в своей жизни ничего, кроме преданности и послушания. Каждый брошенный мною камень учил его тому, что недавно узнала я: в этом мире на всякую долю добра приходится две доли зла. Ты можешь быть хорошей девочкой, хорошей лошадью, можешь слушаться, можешь любить, но не рассчитывай на то, что, если ты поступаешь правильно, значит, и с тобой поступят правильно в ответ.

Последний камень рубанул Авеля по щеке, и, к моему ужасу, рассек ее до крови. Бедняга припустил под гору, прочь от девчонки, которая когда-то была к нему добра. Я рухнула на свою поклажу и рыдала, а тучи тем временем расступились, и в лучах полуденного солнца слезы сохли, покрывая мои щеки соленой коркой.

Я представила себе нашу кухню – тихую, словно полночь, и плиту – холодную и пустую. Папа наверняка пообедает у Митчеллов, так что Ог первым узнает, что я убежала. Еще даже не успев докатиться до кухни, он обратит внимание на отсутствие ароматов, а когда въедет внутрь и обнаружит, что его некому обслужить, подозрения подтвердятся. Он не станет поднимать тревогу и звонить папе, не станет делиться с ним тем, что для него самого уже вполне очевидно. Обе эти реакции были бы уж слишком похожи на заботу. Когда папа вернется вечером домой, уставший и весь в крови от сегодняшнего отела, первым делом он обнаружит оседланного Авеля, свободно разгуливающего по двору, а потом войдет в дом и не найдет там приготовленного к его приезду ужина. Мне было нелегко представить себе, как папа вдруг задумывается над моим отсутствием, как он внезапно осознает, что я, его дочь, – живой человек, а не просто удобное приспособление, домашняя прислуга, воспитанная и предсказуемая девочка. Я рисовала в своем воображении, как он осторожно открывает дверь в мою комнату, как находит записку, которую я оставила для него на кровати, и медленно разворачивает ее натруженными пальцами. Я горевала, что не написала больше, что не хватило смелости сказать ему всю правду. В записке было:

Лежа на своей поклаже, я гадала: когда настанет утро и телята продолжат появляться на свет, и мистеру Митчеллу и его коровам опять понадобится помощь папиных умелых рук, вернется он к работе, которую необходимо было сделать, или отправится искать меня? Я не знала. Я надеялась, что моя подпись – Виктория, а не Тори – укажет ему на то, что он и не заметил, как я повзрослела и теперь могу сама принимать решения. За всю мою жизнь он ни разу не назвал меня Викторией – ни в гневе, ни в приступе нежности, – поэтому наверняка увидит в сбежавшей девушке, в этой молодой женщине по имени Виктория кого-то совершенно незнакомого.