По дому я не скучала, в этом у меня сомнений не было. Правда, иногда охватывала смутная тоска по папе и по саду, но оба стали уже размытыми образами, будто из наполовину забытого сна. Куда отчетливее ощущалось облегчение из-за того, что я освободилась от Сета и дяди Огдена – и всего, что было с ними связано. Каким бы тревожным ни было мое одиночество, домой я бы ни за что не вернулась. Усталая и взвинченная, свою первую неделю в хижине я провела в твердом намерении разбить здесь лагерь и хотя бы притвориться, что я способна на создание нового дома. Теперь у меня была обязанность – забота о ребенке Уила, и, даже когда тоска по нему становилась совершенно нестерпимой, я понимала, что необходимо сохранять рассудок и сосредотачивать внимание на том, что поддерживает во мне желание жить дальше, а не размышлять подолгу над тем, почему лучше было бы больше не жить.

Я решила, что начать будет логично с рытья отхожего места. Но земля оказалась такой твердой, а мой совок таким маленьким, что продвигалась я буквально в час по чайной ложке. В отчаянии я зашвырнула совок в ручей, где он потом много дней лежал и ржавел. Мне необходимо было хоть в чем-нибудь преуспеть, поэтому следующие задачи для себя я придумывала с большей осторожностью: наполнить фляжки – мою и Уила – на галечной стороне ручья; срезать сосновую лапу, чтобы вымести из хижины пауков, паутину и мышиный помет; выложить из камней жаровню; насобирать хвороста и соорудить конструкцию в виде буквы А, которая, как я надеялась, должна будет выдержать подвешенный котелок. Я протянула веревку от одной толстой ветки осины до другой, вытащила из лачуги розовые одеяла, развесила их на веревке и выбила сосновой лапой. Из одеял вырывалась пыль и кружащимися волчками, похожими на маленьких танцующих призраков, улетала вместе с ветром. Я достала со дна ручья совок и выкопала еще немного земли из нужника. Сделала зарубки на стене хижины, чтобы отслеживать проходящие дни.

Я понимала, что в конечном итоге мне придется научиться добывать еду, но пока у меня был еще неплохой запас продуктов из дома – вяленое мясо, консервированный суп, сушеные бобы и овсянка, персики в банках, маринованные яйца и жестянка печенья, и к тому же запас свинины с бобами, которые остались после Уила, так что эту задачу я откладывала до тех пор, пока не начну лучше ориентироваться в здешних местах. Я проверяла, не видно ли рыбы в водоворотах ручья и в пруду с бобрами, который я обнаружила, пройдя вниз по течению. Одни лишь камни поблескивали в прозрачной воде, но я уверяла себя, что найду форель, когда мне это действительно понадобится. Пока что я не готова была задаваться вопросом, смогу ли я вообще что-нибудь поймать в ручье без удочки, лески и крючка. К добру или на свою беду, но я не заглядывала далеко и каждый день заботилась лишь о том, чтобы выжить сегодня.

Первую вылазку в темный лес на другой стороне ручья я предприняла для того, чтобы поискать там малиновые кусты. Я знала, что для ягод еще слишком рано, но мне хотелось заранее убедиться в том, что в июле у меня будет малина. Чуть выше по течению я нашла полосу отмели с четырьмя камнями в форме черепах, по которым можно было легко перебраться на ту сторону. Я подобрала палку, похожую на бейсбольную биту, чтобы иметь возможность защищаться, но, едва вступила в лес, на меня набросился вовсе не враг, а запах. Из-за беременности мое обоняние до того обострилось, что я ощущала себя чуть ли не волчицей, которая способна унюхать буквально все, что ни есть вокруг. В лесу стоял такой острый сосновый запах земли с влажными прослойками гниения, что щипало глаза. Даже валуны – и те пахли металлом и мхом. Вся эта смесь ароматов была непривычной, но не отвратительной. Я сделала глубокий вдох и зашагала дальше.

Чем дальше в лес я заходила, тем глубже в пятки проваливалось сердце. Землю здесь по-прежнему почти повсюду покрывал хрустящий слой снега, кое-где он был глубиной по щиколотку, а в некоторых местах – по колено. Высокие сосны, широкие, черные, росли так густо, что мешали солнцу растапливать землю под ними. Я осознала, что на такой высоте в лесу еще несколько месяцев нельзя будет найти ничего съедобного. Даже ростки, которые проклевывались в семенах, привезенных мною из дома, непременно замерзнут и почернеют, если я посажу их в землю раньше середины мая. Только теперь меня осенило, почему мне было так тяжело копать отхожую яму. Дело не в плотности здешней почвы, а в том, что она до сих пор мерзлая. Я оттолкнула мыском ботинка снежную заплатку, постучала по земле каблуком и потыкала в нее палкой. Даже камень и то было бы легче расковырять.

Поверженная, я с тяжелым вздохом опустилась на пенек. Я вглядывалась в чащу, высматривала жизнь и смерть, которые слоями висели в холодной неподвижности и полутьме, и все здесь было тихо, за исключением птичьей болтовни. Поваленные деревья лежали среди камней, упавших веток и сосновых шишек. Мощные красно-коричневые стволы вздымались вверх, к ветвистым кронам. И всюду прорывались к жизни молоденькие деревца, одни – едва выглядывали взъерошенными верхушками из щетинистой травы и снега, другие прорастали из середины гниющих бревен, как появляются младенцы из рассеченного чрева. И было в этом хаосе что-то прекрасное. Каждый живой фрагмент играл свою незаменимую роль в вечном деле жизни. Я почувствовала себя маленькой и бесполезной, но вроде бы меня никто не прогонял.

Я встала и двинулась дальше через снег, в лесу он был еще глубже, и каждый мой шаг с хрустом разрезал тишину. Пока я искала что-нибудь, чем в последствии смогу питаться – чем мы сможем питаться: ребенок внутри меня вертелся и плавал по утробе с таким рвением и силой, каких прежде я еще не ощущала. Он – как я узнаю позже, мой ребенок был мальчиком – впервые сделал то, что можно было счесть пинком, я рассмеялась и через шерстяной свитер погладила круглый живот, ничуть не сомневаясь в том, что нащупала под ним крошечную ножку и глажу ее нежную идеальную пяточку. Младенец отдернул ногу и пихнул меня еще раз, и я снова засмеялась нашей игре. Все-таки я была не совсем одна в этом чужом незнакомом лесу.

В горах непогода накатывает очень быстро. Я знала об этом с рождения и знаки неба умела читать ничуть не хуже, чем тексты в учебниках. Я умела, проследив за тем, как начинается гроза и чернеет небо, идеально рассчитать момент, когда следует выйти из сада, или из сарая, или даже с Мейн-стрит, чтобы влететь в кухонную дверь в ту самую секунду, когда долина содрогнется от первого раската грома. Я полагала, что неплохо разбираюсь в небе и земле, но здесь, в горах, мои познания вдруг оказались не такими уж и полными, и ощущение было такое, будто заново учишься читать.