– Нет, что-то, видимо, произошло. Что сказал врач?

– В жопу врача, – сказал он, и девица стала сонно его обвивать и обхватывать всем телом.

Она промурлыкала, что лучше бы он предпочел ее жопу, и оба жадно принялись друг за друга – губами, руками, бедрами.

Я положила бумаги обратно на стол и вышла из квартиры. Солнце на галерее светило слишком жарко для апреля. Музыка, доносящаяся из квартиры, играла слишком громко. Мой сын был слишком для меня непонятен. Все-таки он не присоединится к Лукасу во Вьетнаме. К моему удивлению, неожиданная отсрочка от армии ничуть меня не утешила. Я опасалась, что Максу войны все равно не избежать: она у него давно своя.

Новости

В пять тридцать ужин, в шесть – новости по телевизору. Пол не всякий вечер приходил домой, но, когда приходил, распорядок был всегда предсказуем, как закат солнца.

Я вместо того, чтобы смотреть новости, мыла посуду. От ежевечерних репортажей с грохотом стрельбы и изможденными лицами принесенных в жертву сыновей у меня разрывалось сердце. Из всех новостей меня интересовала лишь одна: цел ли Лукас и когда он возвращается домой, но этой новости по телевизору не передавали.

И все же в прошлом апреле я вдруг оказалась приклеенной к экрану телевизора, как и все остальные: наблюдала за тем, как разворачивается драма “Аполлона-13”. Я сумела оценить иронию того, как вся страна, затаив дыхание, следит за судьбой каких-то трех человек в то время, как другие люди десятками умирают каждый день, сражаясь на никому не понятной войне. И тем не менее я попалась на крючок на все восемь длинных дней – до тех пор, пока команда “Аполлона” не вернулась домой, – а дальше уже не смогла избавиться от этой привычки. Я смотрела сводки из Вьетнама. Смотрела, как американские сухопутные войска ворвались в Камбоджу, а пять дней спустя в оцепенении смотрела сюжет из Кентского университета, где на зеленых лужайках лежали лицом вниз чьи-то убитые дети. Репортажи следовали один за другим, каждая новая трагедия затмевала собою прежнюю – мир, который я подарила своим сыновьям, оказался гораздо безумнее и бессмысленнее, чем я опасалась. Я не в силах была оторвать взгляд от экрана.

Время от времени заходил Макс. Иногда его выводило из себя что-нибудь в шиномонтажной мастерской, где он работал, или в новостях, и тогда он, с красными глазами, объявлялся у меня на пороге. Я кормила его обедом и слушала тирады о коммуняках, уродах, нарках, свиньях и мордоворотах и понимала только, что его злоба огромной изодранной сетью раскинулась на все вокруг. О Лукасе он говорил редко, но я знала, что мы оба по нему тоскуем, оба мечтаем, чтобы он вернулся, и тогда мир станет хоть немного менее безумным.

Когда я видела Макса в последний раз, он забирался в фургон, набитый хиппующими людьми в джинсах и бахроме: они направлялись на летний музыкальный фестиваль в двух тысячах миль от нас, на стадионе Шей-стадиум. Он бы и не заехал, если бы ему не понадобилось одолжить у нас сумку-холодильник, но я бесконечно благодарна, что все-таки заехал.

– Фестиваль Мира, прикинь! С этой вот кошечкой.

Макс расплылся в счастливой улыбке, кивнув на сидящую за рулем тоненькую девушку без лифчика и с венком увядших ромашек на пышном афро. Она улыбнулась и послала мне знак мира, выставив вверх указательный и средний пальцы, и Макс расхохотался своим чудесным горловым смехом.

Я знала, что он понятия не имеет, что предпочесть – мир или войну, эту девочку или какую-нибудь другую.

– Джоплин. “Криденс”. “Степпенвулф”. Это ж прям, мать его, Вудсток! – воскликнул он. А потом широко раскинул руки, приглашая меня обняться на прощанье.

Я прижалась к нему. От него несло марихуаной, джином и потом, но я все равно вдохнула в себя его запах.

– Хорошего путешествия, – проговорила я ему в плечо. Мне хотелось сказать ему, что он – мальчик из маленького городка в Колорадо и Нью-Йорк-сити может сожрать его заживо. Но вместо этого сказала: – Я тебя люблю.

Он покрепче сжал меня в объятьях и прошептал:

– Ятятош.

Фургон с прекрасными запутавшимися детьми помчался по улице, с визжащим Хендриксом из открытых окон. Они свернули за угол и исчезли из виду.

Я вернулась в дом и оцепенело включила телевизор. Пол ужинать не пришел, поэтому я смотрела дурацкие телеигры, чтобы скоротать время до выпуска новостей.

Слова

Когда тебя вырывает из сна грубый стук в дверь; когда за стеклом ты видишь размытые очертания двух напряженно ожидающих мужчин в форме; когда сердце уже провалилось пушечным ядром куда-то в живот, но все равно нужно продолжать идти вперед, чтобы открыть дверь и выслушать их сообщение, – ты не находишь слов.

Когда дрожащая рука наконец справляется с дверной ручкой, и две фигуры оказываются не военными, а полицейскими, и облегчение борется в тебе с новым зарождающимся страхом, – ты не находишь слов. Когда тебе сообщают, что твой сын, твой прекрасный малыш, твой мальчик был обнаружен в фургоне в Квинсе захлебнувшимся собственной рвотой, а рядом с ним игла, – ты не находишь кислорода, какие уж там слова.