И вот ты бормочешь сквозь рыдания вежливую бессмыслицу и закрываешь дверь, ты произносишь имя сына, снова и снова, будто слова способны оживить умерших. Ты окидываешь изумленным взглядом собственные руки, не понимая, как так вышло, что ты по-прежнему живое тело, когда по всем понятиям слова полицейских должны бы были обратить тебя в пепел. Ты, будто призрак, возвращаешься в спальню и видишь там своего мужа, который мирно спит – он попросту проспал этот кошмар. Ты знаешь, что должна ему сказать, но не находишь слов. Вместо этого ты валишься без сил на пол и рыдаешь, в голос, исступленно, потому что это в общем-то и все, что тут можно сказать.

Похороны Макса были вчера. Речь я произнести не смогла. У меня были заготовлены слова – моя никак не соответствующая случаю попытка попрощаться. Но когда люди стали собираться в холодной каменной церкви и я смотрела, как рассаживаются по рядам детские друзья Макса, теперь такие взрослые и такие живые, я обратилась в столб, тупой от горя, усталости и гнева. Пол сидел рядом со мной такой же онемевший и окаменевший. Мне нужен был Лукас.

Мне нужен был Лукас – он бы почтил память брата словами любви и уважения. Мне нужен был Лукас – он бы назвал меня мамой и дал почувствовать почву под ногами. Мне нужна была его улыбка – она бы осветила этот темный зал. Мне нужен был он – он бы обнял меня, и сердце мое забилось бы снова.

И тут, будто наваждение, Лукас появился: он шел по центральному проходу, ослепительно красивый в своей парадной военной форме. Прошло почти полгода с тех пор, как мое признание вынудило его к бегству. Я сообщила о смерти Макса в штаб вооруженных сил штата, со стыдом признавшись в том, что понятия не имею, где именно служит мой сын, у меня есть только стопка писем с пометкой “Вернуть отправителю”. Каким же потрясением было увидеть его идущим мне навстречу по церковному проходу между рядами, моего и в то же время не моего, с прижатыми к телу руками, каждая – стиснута в кулак.

По пути к алтарю Лукас не остановился у нашего ряда, но все-таки послал мне быстрый и исполненный печали взгляд, когда проходил мимо. Это было не то возвращение домой, которого я так ждала, но я из последних сил вцепилась в то, что есть.

После вступления и молитвы, прочитанной священником, Лукас красноречиво выступил от всей нашей семьи. Ему уж как-то удалось найти идеальные слова, чтобы воспеть все лучшее, что было в его брате, и умолчать об остальном. Он назвал Макса умным и бесстрашным, бесшабашным и с рождения – его второй половиной; рассказал истории об их выходках, чем вызвал тихий смех собравшихся. Я протяжными глубокими вдохами всасывала в себя затхлую атмосферу церкви, чтобы не развалиться на части. Пол беспокойно заерзал. Я протянула ему руку, и он, впервые за много лет, взял ее.

Исчезновение

Когда последние прощающиеся в своих черных нарядах разъехались и стоянка перед церковью опустела, я сидела на деревянной скамейке и смотрела, как носится в потоке ветра лазурная птица сиалия. Служба была уже лишь размытым пятном из молитв, песнопений, рукопожатий, неловких объятий и высказанных вслух чувств. Я сидела и думала, заговорит ли еще, интересно, кто-нибудь когда-нибудь о Максе, или похороны – это всего лишь ворота в забвение?

Я ухватилась взглядом за сиалию, дожидаясь, пока из арочных церковных дверей выйдет Лукас. Когда он наконец появился, его сопровождал товарищ в точно такой же зеленой военной форме. Они оба выглядели до того ослепительно, что посреди моего горя на мгновенье сверкнула гордость. Второй молодой человек свернул к обочине и зажег сигарету, а Лукас медленно направился ко мне.

– Инга.

Его обращение обожгло меня, но ведь, в конце-то концов, я сама отказалась от права называться его матерью.

Я похлопала по скамейке, приглашая сесть, и он сел, оставив между нами широкий зазор.

– Мне очень жаль Макса, – произнес он сухо.

– Мне тоже жаль Макса, – смогла выговорить я. – Мне жаль всего.

Последовавшее молчание было долгим и мучительным, мы оба смотрели на голубую сиалию, которая снова и снова то падала вниз, то взлетала и в конце концов взмыла в серые неподвижные тучи. Нам обоим нужно было сказать слишком много, поэтому не стоило и пытаться.

– Я… – наконец все же попытался он. – Я должен был… Возможно, он…

Он прочистил горло, будто поперхнулся твердым комом печали, и умолк.

– Нет, мой хороший. – Я повернулась к нему, и он милосердно взял мою протянутую руку. – Ты бы ничем не помог Максу. На этот раз – нет.

– Я мог хотя бы попробовать, – хрипло проговорил он, уставившись в бетон под ногами. Он не сказал этого, но я угадала его мысли: он думал, что и я тоже приложила к этому недостаточно усилий.