– На этот раз – нет, – упрямо повторила я.

У меня в голове возникло несметное количество сюжетных линий, то множество возможных направлений, по которым могли потечь жизни моих детей, если бы я не открыла правды. Весьма вероятно, что Лукас прав. Весьма вероятно, что он мог бы спасти брата. Но порою говорить “мне жаль” так же абсурдно, как надеяться на то, что одна звезда способна разъяснить устройство вселенной. Поэтому вместо этого я прошептала: “Пожалуйста, возвращайся домой”.

Мне бы догадаться, что это будет уже чересчур. Он выпустил мою руку и встал.

– Я не могу, – сказал он, бросив взгляд на поджидавшего его товарища. – Что мне теперь там делать?

– А что тебе делать на войне, Лукас? – искренне, но неумело пошутила я.

– Ты права, там тоже нечего, – сказал он, наконец переведя взгляд на меня, и его прекрасные темные глаза, влажные от боли, смотрели с пронзительным укором. – Но это лучше, чем ничего. Лучше, чем не иметь места вообще нигде.

Из церковных дверей вышли Пол и священник и задержались у порога, заканчивая разговор. Лукас нервно глянул на Пола, потом – на своего друга, который с пониманием наблюдал за сценой и теперь выкрикнул:

– Ну что, пора?

– Мне нужно идти… Мама.

Он нагнулся и коснулся губами моей щеки. Я прижала ладонь к его мягкому лицу, отчаянно желая удержать его рядом с собой навсегда, но все-таки догадавшись отпустить, едва он отстранился.

Бывает, женщина раскалывается на две. Бывает, женщина – у всех на виду, и она сидит с прямой спиной на скамейке с подобающим достоинством и смиренно наблюдает, как тот, кого она любит всем сердцем, уходит прочь, в то время как ее второе – сокровенное – “я” вопит, бежит вдогонку, хватает ртом воздух, ловит за руки и умоляет его остаться.

– Лукас! – выкрикнула та женщина, которая была в отчаянии. Он обернулся, когда уже дошел до обочины. – Спасибо, что приехал, – сказала та женщина, которая соблюдала приличия.

По крайней мере, мне довелось еще один, последний раз увидеть его удивительную улыбку, прежде чем он скользнул в машину своего товарища и исчез.

Мать

Вчера вечером я пила вино в темноте гостиной, пока не провалилась в сон. Я проспала не больше часа и вдруг проснулась – на диване, вся как избитая, не понимая, где я. Мне снилось, что после похорон я улетела ввысь вместе с лазоревой птицей, и теперь, в мутном полусне, я до сих пор ощущала легкость полета. В тот драгоценный миг, когда убийственная реальность еще не стерла сон, я чувствовала себя свободной. А потом, осколок за осколком, я вспомнила: Макса больше нет. Лукаса больше нет.

Вот тогда-то я и решила, что надо попробовать все это записать. Я встала, подошла к письменному столу и взяла ручку и вот эту бумагу для писем. Включила в кухне свет и села за стол – и слова полились таким потоком, что ручка едва за ними поспевала.

Только теперь – когда поднимается солнце и я исписала уже вон сколько страниц – я понимаю: я пишу все это не для себя. Я пишу все это для тебя, Лесная Мать. Я не знаю, как тебя найти, но я давно уверена в том, что это ты – архитектор каменного круга, который мы с Лукасом обнаружили, когда ему было двенадцать. Если бы мне хватило храбрости сказать Лукасу правду в тот день, если бы вместо камня в форме персика мы оставили тебе записку, Лукас мог бы давным-давно узнать, откуда он родом, а значит, у нас с тобой у обеих был бы наш сын. Я так отчаянно не желала ни с кем его делить, что мне и в голову не могло прийти: я все равно его лишусь, и все равно настанет день, когда у меня не станет обоих сыновей.

Я положу свои записи на тот валун, где когда-то оставила тебе персик, и буду молиться о том, чтобы ты нашла мое послание.

Я рассказываю тебе свою историю, потому что историю Лукаса рассказывать не мне. Всю жизнь я создавала для него иллюзию, что он – одно, а потом разбила ему сердце, признавшись в том, что он – совсем другое. Мой драгоценный мальчик теперь уверен, что он – ничто и ниоткуда. И только у тебя есть ответы, которые ему нужны.

Прошу, помоги нам.

Яположила страницы Инги Тейт на сухую землю рядом с бревном и прижала стопку сверху камнем, чтобы не унесло ветром. Поднялась. В голове было слишком много всего, чтобы мыслить ясно, сердце не умещалось в груди и болело. Захотелось подвигаться. Я подняла голову, ища ободрения у синего неба, окаймленного кронами деревьев, и шагнула в лес.