— В таком случае, может быть, вы вместе с мужем посетите предварительный просмотр нашей новой программы? Следующие полтора месяца мы будем на гастролях, но потом целую неделю проведем здесь, в городе и…

Она едва слышала его слова. Чувство невыносимого смущения, стыда жгло ей душу. О Господи! Если когда-нибудь ему станет известно, во что она превратилась…

— Мне нужно идти, — не дала она ему закончить.

— Да-да, конечно. — Он долгим взглядом смотрел ей в глаза. — Если я вдруг вам зачем-то понадоблюсь… Я живу по тому же адресу.

— Всего доброго.

Решительно она зашагала прочь, толкая перед собой коляску с ребенком.

— Мамочка! Мамочка! Слишком быстро, — певучим голоском пожаловался мальчик.

Замедлив шаг, Кэрри предалась размышлениям. Бернард Даймс хотел ее. Его глаза прямо говорили об этом. Бернард Даймс был таким же, как и все они. И все-таки он был другим. Он был очень богатым человеком.

— Конфету! — скомандовал Стивен. — Ну пожалуйста, мамочка. Пожалуйста!

Она остановилась у кондитерской лавки, чтобы купить шоколаду.

— Ты не бережешь свои зубы, — наставительно выговорила она, протягивая шоколадку сыну.

— Зубы! Зу-у-бы! — принялся распевать он. Кэрри вздохнула. Бернарду Даймсу было нужно ее тело, вот и все. Никакой помощи ждать от него не приходится. Боннатти прислал для продажи партию наркотиков, вот о чем надо сейчас беспокоиться. Теперь она уже не только шлюха и мадам, теперь она еще и пушер .

Она посмотрела на Стивена, разукрасившего обе щеки шоколадом, и почувствовала, как у нес сжалось сердце. Нужно было что-то делать. Но что?

Джино сдержал свое обещание. Он купил Пчелке обручальное кольцо с самым большим бриллиантом, какой смог найти у ювелиров. Потом он успокоился и принялся ждать, когда она забеременеет. Он ждал… ждал… ждал…

— Врач говорит, что на это может потребоваться несколько месяцев, — объясняла ему Пчелка; — Не всегда все это получается с первого раза. Надо еще знать, когда, в какое время нам с тобой нужно этим заниматься. — Так что продолжим наши попытки.

Занятия любовью в специально предназначенное для них время ничуть не возбуждали Джино. Собственно говоря, чем бодрее Пчелка заявляла, направляясь к постели:

«Ну вот и пришла пора», тем меньшее воодушевление испытывал он сам.

— Я не дрессированная обезьяна! — кричал в такие моменты Джино. — Я могу это делать только тогда, когда мне хочется!

Она сразу надулась.

— Доктор сказал…

Джино своими руками задушил бы долбаного эскулапа.

Как-то утром Пчелка готовила на кухне завтрак. По утрам она выглядела не очень — лицо блестит, волосы рассыпаны по плечам.

Сидя за столом, Марко листал изрядно потрепанный томик Микки Спиллейна.

Джино резким движением выбил книгу у него из рук.

— Я трачу огромные деньги на твое образование вовсе не для того, чтобы ты зачитывался здесь этой дрянью. Марко покраснел.

— Зря ты так, Джино, это действительно сильная вещь.

— Читай Фицджеральда, Хемингуэя, что-нибудь приличное.

— Сколько вам жарить яиц? — Голос Пчелки звучал невозмутимо.

Джино обвел взглядом уютную и просторную кухню и вдруг осознал, что ненавидит эту квартиру в Гринвич-Вилледж. Помойка какая-то. И вообще, что он здесь делает?

Пчелка повернулась, чтобы еще раз задать свой вопрос, на который она так и не услышала ответа. Через окно в лицо ей ударил яркий солнечный свет. Выглядела она сейчас усталой и постаревшей. Боже! Но если так она выглядит вот сейчас, то…

— Никаких яиц! Ничего. У меня слишком много работы.

Выйдя из квартиры, он ушел из ее жизни. Навсегда. Они больше ни разу не встретились, хотя Джино продолжал оплачивать ее счета и позволил сохранить обручальное кольцо. Через пару лет он услышал, что она вышла замуж за какого-то бухгалтера и укатила вместе с ним в Нью-Мексико. Марко остался при ней.

Прошел год с того дня, как он вышел на свободу. С Пчелкой все решено. Бизнес процветает. Женских прелестей вокруг в изобилии — успевай только поворачиваться.

Джино решил пожить в свое удовольствие.

Больше всего его привлекал к себе Лас-Вегас, Лас-Вегас — когда-то забытая Богом дыра, где в 1946 году Багси Сигал открыл свой печально прославившийся отель «Фламинго», в котором его и пристрелили в июне сорок седьмого. Сигала уличили в том, что он позволял себе греть руки на принадлежавших мафии деньгах, а за такое полагалось одно-единственное наказание.