Они уже пробовали поджечь дом, но это не получалось: обмотанные просмолённой паклей стрелы не причиняли никакого вреда свинцовой кровле, равно как и дубовым ставням, ставшим влажными от недавно обильно выпавшего дождя.

Там, на втором этаже дома, сделавшегося объектом интереса собравшихся на улице вооружённых мужчин, возбуждённых вином и смелыми речами, сидел за столом в тёмной и очень неуютной, освещённой всего тремя свечами комнате совершенно седой длинноволосый старик. Он, одетый поверх кольчуги и прочего рыцарского облачения в длинный белый плащ с красными восьмиконечными крестами, царапая пером пергамент, выводил последние строчки длинного повествования. Он знал, что успеет завершить свой труд многих последних лет раньше, чем те, кто жаждал расправиться с ним, ворвутся сюда, но всё равно торопился.

Голоса на улице стали слышнее, судя по всему, к осаждающим подоспела подмога. Они, и без того многочисленные, возрадовались, надеясь теперь без труда захватить здание, обороняемое помимо крепких стен, дверей и ставен лишь горсткой молодых людей, оруженосцев и слуг старика.

— Эй, Жослен! — выкрикнули сразу несколько глоток. — Эй ты, нечестивый пёс! Сейчас мы придём к тебе в гости!

Последние слова отчего-то особенно развеселили и без того уже подогретую предвкушением расправы и сознанием собственной безнаказанности толпу, собравшуюся под окнами старого дома, вполне достойного называться маленькой крепостью. Мужчины, задирая длинные чёрные бороды, выпячивая покрытые кольчужным плетением животы, дружно захохотали, сопровождая свой больше похожий на конское ржание смех звоном оружия.

На взлетавших к глубокому, чёрному, усыпанному мириадами звёзд и звёздочек, сирийскому небу лезвиях длинных и острых мечей, как, впрочем, и на доспехах и шлемах воинов играли отблески тусклого лунного света, отражались пляшущие язычки пламени десятков факелов.

Услышав, как кто-то вошёл в комнату, старик поднял голому и уставился на того, кто осмелился потревожить его, своим единственным глазом:

— Это ты, Филипп?

Юноша в кольчуге и надетым поверх неё чёрным сюрко [6] с таким же, как и на плаще старика, красным крестом почтительно поклонился.

— Да, мессир, это я, — произнёс он хрипловатым голосом, в котором чувствовались нотки неложного волнения. — Там у них... к ним...

— Докладывай, — перебил его старик и добавил: — Впрочем, и без того ясно... Сколько ещё их пришло?

— Более полудюжины, мессир, — сообщил молодой человек и не выдержал, сорвался на крик: — Грязные киликийские грифоны! Проклятые горцы! Как они смеют поступать так с нами?! Неужели они не страшатся кары от Господа?! Не боятся гнева князя?! Мести ордена, наконец?!

Старик усмехнулся.

— Ты ещё молод, Филипп, — сказал он, качая головой. — Ты очень молод. Нет, мальчик мой, они не боятся ни Бога, ни князя, ни ордена. Что до последнего, то... я больше не член братства. Мой сан командора, так же как и плащ, который я ношу, — криво улыбнувшись, он коснулся белой материи, — лишь декорация. Мне позволено пользоваться ей до тех пор, пока не истекут последние часы моей жизни, а они уже истекли.

Юноша, конечно, не имел права перебивать старшего как по возрасту, так и по занимаемому положению, но он не смог утерпеть. Возраст и нежелание смириться с несправедливостью служили ему оправданием.

— Как же так, мессир?! — вскричал он. — Как же так?! Мерзкий сброд осмеливается хулить благородного рыцаря, угрожать его жизни, и никто, никто не вступится? Разве не на рыцарях, тех, кто преданно служит государю своему, радеет святой церкви Христовой, разве не на них держится эта земля? Как же патриарх, как же князь, как же великий магистр Храма допустят?

Старик поднял руку, жестом давая понять, что хочет тишины.

Филипп умолк, но даже и в полумраке комнаты человек с пером в руке видел, как негодование, охватившее юношу, бьётся в нём, ища выхода. Это проявлялось в нервном подрагивании мускулов лица, гневном поблёскивании глаз, неровном дыхании.

— Присядь, Филипп, — попросил командор и, когда юноша выполнил его просьбу, продолжал: — Насчёт братства, мой мальчик, можешь не сомневаться, с тех пор как киликийские грифоны вернули им Бахрас, магистр сделался куда дружелюбнее к своим извечным врагам. С патриархом тоже всё ясно, он давно ждал этого часа. Я ведь никогда не скрывал своей роли в смерти Петра Ангулемского. Его святейшество объелся масла из лампы и скончался в узилище. А что ещё оставалось ему делать, если никто не приносил бедняге ни еды, ни питья в течение нескольких дней?

— Но это было давно... — с недоумением проговорил оруженосец. Для него это действительно было давно: в ту пору, когда патриарху Петру пришлось нести ответ перед судом за попытку осуществления государственного переворота, имевшего целью посадить на трон Антиохии внука Боэмунда Заики — Раймунда-Рубена [7] , мать Филиппа ещё ходила под стол пешком. — И потом, теперь у нас уже давным-давно другой патриарх.

— Предшественники, с которыми не приходилось тягаться за должность, самые лучшие кандидаты на роль святых мучеников. Главное вовремя вспомнить о безвинно убиенных, — с холодным безразличием ответил командор. В делах князей церкви он разбирался прекрасно и потому не ждал от них ничего хорошего. О властителях светских он всё же держался лучшего мнения. — А что до князя... — вздохнул старик. — Князь наш слаб. Он только именем Боэмунд, а душой... душой да и вообще всей сущностью своей он ничем не лучше, чем любой из грифонов, собравшихся там, под окном...