Жму ссылку на статью и пробегаю ее глазами один раз, потом – второй, помедленнее.

В интервью по поводу фильма “Ливень в Техасе”, скоро выходящего на экран, Холли Рэндольф загадочно высказалась о набирающем обороты движении #MeToo. На вопрос о том, подвергалась ли она когда-нибудь во время работы сексуальным домогательствам или приставаниям в любой форме, в видеоинтервью для “Индивайр” она ответила: “Сейчас я не буду вдаваться ни в какие подробности. В данный момент я нахожусь здесь, чтобы поговорить о своем новом фильме”.

Умница, думаю я.

Холли, неизменно профессиональная, всегда сосредоточенная на работе.

Даже под напором Рэндольф осталась тверда.

“Когда я буду готова, я, возможно решу обнародовать свою историю – в свое время. Пока же я хочу сказать следующее: да, конечно, мне приходилось с этим сталкиваться. Я думаю, что каждой молодой актрисе в Голливуде приходилось. Это – особенность киноиндустрии”.

Это повторяется на моем мониторе вынесенной цитатой, буквы выделены полужирным шрифтом и обрамлены для усиления эффекта: “Это – особенность киноиндустрии”.

“Я бы хотела еще на некоторое время оставить это моим частным делом. Так что прошу с этим считаться”.

Рэндольф не стала говорить, имеет ли кто-нибудь из мужчин, обвиняющихся сейчас в сексуальных домогательствах, отношение к тому, что произошло с ней.

На этой неделе сценарист и режиссер Зандер Шульц выступил с заявлением, в котором утверждается, что он никогда не наблюдал никакого сексуального насилия на съемочных площадках своих фильмов. Рэндольф снималась у Шульца в “Яростной” – фильме, который, как принято считать, сделал ее актрисой первого ряда.

В киноиндустрии делается все больше предположений о том, кто из виновных остается неназванным; репутация множества звезд и руководителей уже запятнана.

Значит, Холли заговорила об этом, но всей истории не рассказала. Интересно, что ее останавливает. Угроза судом? Подписка о неразглашении, которую ее заставили дать после того, как я потеряла с ней связь? Присланная таинственная бутылка “Моэта”, подразумевающая угрозу?

А может быть, она ждет, чтобы кто-нибудь еще высказался, чтобы нашелся еще хоть один человек, способный подтвердить правду, которую она скрывает?

И я понимаю, что даже теперь не очень-то знаю всего, что случилось с Холли в те несколько месяцев, что мы были друзьями и коллегами там, в залитом солнцем Лос-Анджелесе, десять лет назад.

Поэтому я, подобно всему остальному человечеству, покорно дожидаюсь, когда с ее губ слетит следующая реплика.

Когда будете готовы, Холли Рэндольф.

В воскресенье я, как примерная дочь, отправляюсь во Флашинг. Димсамы в ресторане, кругом, куда ни глянь – рыдающие младенцы и суматошные разновозрастные семьи, объедающиеся за круглыми столами. Их жизнь продолжится, не потревоженная заявлениями для прессы от знаменитостей, с которыми они никогда не встретятся.

Потом мы с родителями отбываем к ним на квартиру, где опять пьем чай и смотрим новые видео от Карен: ее дети выступают с фортепьянным концертом. Я опять уверяю родителей, что их тридцатидевятилетняя одинокая дочь в полном порядке, что им не нужно обо мне беспокоиться и нет, не нужно пытаться свести меня с сыном отцовского однокашника, который недавно разъехался со своей подружкой-блондинкой со Среднего Запада.

– У меня все отлично. Правда, – говорю я им на своем нескладном кантонском.

Думать я могу только об этой нестандартной бутылке шампанского, спрятанной под раковиной, как бомба с часовым механизмом, невидимой.

Когда я выхожу из их дома, небо темнеет, облако скрывает октябрьское солнце. Сразу к метро я не иду – решаю заглянуть в библиотеку Куинса, ноги сами ведут меня некогда привычной дорогой туда, где она высится над оживленной развилкой; мимо, как всегда, толпой валит народ.

Я жду приступа ностальгии, когда вхожу в стеклянные двери, но внутри все обновлено. В диковинку видеть ярко-белые стены, высокотехнологичные сенсорные экраны, заменившие бесхитростные карточные каталоги моей юности.

А вот демографические показатели не изменились: читальный зал по-прежнему заполнен китайцами всех возрастов, стариками, детьми, одинокими подростками с рюкзаками. Все читают или печатают, как-то по отдельности изо всех сил стараясь соответствовать стереотипу прилежного, усердного китайца.

Все эти поколения, целеустремленно занимающиеся вокруг меня в тишине, действуют на меня как-то ободряюще.

На нижнем этаже я обнаруживаю несколько полок, заполненных подержанными материалами, продающимися по цене от доллара до трех. Книги, DVD, CD, в которых библиотека больше не нуждается. Меня всегда тянет к таким полкам – мало ли на какие списанные сокровища наткнешься. Перебираю коробочки с DVD, мысленно пробегая мимо сиквелов боевиков, инфантильных шаблонных комедий и мелодрам, которые мне до лампочки.