лу: Я в этом не сомневаюсь. И все-таки вам нужно быть осторожным и убедиться в том, что вы общаетесь только с достойными источниками.

тг: А… чем определяется, достойный источник или нет?

лу: Я думаю, мы все знаем, каким женщинам можно верить, а каким нельзя. Озлобленных людей в мире, вероятно, много. (Пауза.) Мы были бы рады поработать с вами над статьей. Если вы нам побольше о ней расскажете.

Глава 39

Две недели спустя Том Галлагер находится в моей квартире в Бруклине, на неблагополучной окраине Уильямсберга.

Я пригласила его к себе на последний наш разговор. Я говорю себе, что никаких скрытых мотивов тут нет – просто прибегнуть к помощи родных стен.

Я читала немало недавних разоблачений и знаю, что многие приглашали журналистов к себе домой и там излагали свои повести из прошлого. Некоторые звезды даже рассказывали свои истории репортерам в уединении гостиничного номера – черноватая ирония, которая меня почему-то забавляет.

Мой дом не производит большого впечатления – скромное жилье, которое я едва могу себе позволить на свою преподавательскую зарплату. Я уже довольно давно не впускала в свою квартиру мужчины какого бы то ни было возраста. Но, глядя этим утром по сторонам, я понимаю, что краснеть мне, в общем, особо не за что.

Квартира моя просто обставлена, к стенам скотчем прикреплены постеры – картины, виды, – как будто я еще студентка. С первого взгляда и не скажешь, что я когда-то работала в киноиндустрии. В прихожей – большой японский постер к “Кинг-Конгу против Годзиллы” (1962), но никаких фотографий меня на съемочной площадке или на красной ковровой дорожке, никаких памятных хлопушек-нумераторов и уж точно никаких “Оскаров” и “Золотых глобусов” на видном месте.

Но если Том приглядится, то увидит стопки студенческих сценариев, книги о сценарном деле и кинокритике, объем и разнообразие моего собрания DVD, громоздящихся на полу, на столах, на подоконнике.

DVD c “Яростной” я оставила на журнальном столике – макгаффин, так и бросающийся в глаза. Зоркий расследователь вроде Тома никак не пройдет мимо, не высказавшись на его счет.

Но, дожидаясь, пока заварится наш чай, глядя, как Том вежливо просматривает заглавия моих книг, работы, выбранные мной для стен, я нервничаю. Какое мне дело, что этот двадцатисемилетний человек подумает о моем выборе литературы?

Он просто журналист, пришел поработать. Извлечь из меня остаток истории.

А я – просто источник, освобождаюсь от прошлого. Все еще раздумываю, сколько ему рассказать.

Это транзакция, прагматичный обмен, и не более того.

Как по сигналу, Том кивает на DVD с “Яростной”, лежащий на журнальном столике.

– Пересматривали?

Мы сидим на противоположных концах дивана, между нами – полторы подушки. Диктофон – рядом, на журнальном столике, но не включен.

– Забавно – наткнулась на распродаже в библиотеке Куинса. На той неделе.

Я описываю случившееся подробнее, преувеличивая свое потрясение.

Он отзывается со вдумчивым воодушевлением; его голубые глаза горят.

– А что библиотекарша сказала? О том, что вы на этом фильме работали?

– Я… ей не говорила. Я просто… Ну а зачем?

Молчание, и я смотрю на пар, поднимающийся над моим марокканским мятным чаем, чувствую, как давит на меня вес минувших десяти лет. В этот момент он кладет палец на кнопку записи диктофона.

– Вы не против? – спрашивает он.

Загорается красный огонек, и он откидывается назад. Мы снова на безопасном расстоянии друг от друга.

– Какие сейчас чувства вызывает у вас этот фильм? – спрашивает он.

– Я знаю, что должна гордиться, – говорю я. – Фильм-то хороший. Награды получал, в некоторых кругах это культовая классика. Но… к его созданию имела отношение другая моя ипостась. Более молодая, более доверчивая я.

Сара, которая хотела одного – появиться в титрах, где мое имя было бы сдавлено до неузнаваемости.

– Мне стыдно, что я была такой доверчивой. За то, что так вкалывала… впустую.

– Вам правда кажется, что впустую?

– Да, – раздраженно огрызаюсь я. – Впустую. Ну, серьезно… Что я с этого получила?

Я обвожу рукой квартирку, груды непрочитанных студенческих сценариев, из которых никогда ничего не выйдет.

– Что вы сейчас чувствуете, когда думаете об этом фильме? И о съемках, и обо всем, что произошло?

– Я чувствую стыд. За свою глупость… И я чувствую вину.

Смотрю в сторону, на пустой телеэкран. На его тусклой черной поверхности отражаются наши фигуры.