Однажды днем ректор школы пригласил меня к себе в кабинет. Обычно предполагалось, что студенты в его присутствии должны стоять, но мне предложили сесть на диван и подали чашку чаю.

— Молодой человек, — сказал он, — политика похожа на облако. Вы можете гоняться за ней, но вы не можете удержать ее. Ваши дедушки не стали видными политическими деятелями, потому что они все время говорили о политике. При вашем уме вы должны знать, что жизнь — это трудная штука. Например, ваш дедушка Лон был моим одноклассником в Оксфорде. Его специализацией была экономика, область научного знания, между прочим. То, чем он стал, не важно. Если бы он не управлял банком, он, возможно, был бы блестящим профессором. И ваш дедушка Ксиа, истинный солдат, выиграл больше сражений, чем любой другой в его поколении. Сначала он был прекрасным солдатом, затем главнокомандующим.

— Я прекрасно понимаю, что вы хотите сказать. Я буду тратить больше времени на учебу.

— Я знал, что вы поймете.

— Спасибо, товарищ ректор.

— Не благодарите меня. Я здесь для того, чтобы удостовериться, что Пекинскому университету, альма-матер вашего отца, не придется хмуриться при виде ваших отметок, и он будет относиться к вам согласно вашему происхождению.

Я вышел из кабинета с твердым решением не ставить своих родителей в неудобное положение результатами семестра. Я стал заниматься днем и ночью, на некоторое время приостанавливая выполнение своих обязанностей президента клуба и даже свои любимые уроки английского языка, где я делал грандиозные успехи. Мой средний балл оказался лучше, чем у отца, на четверть пункта.

Той зимой дедушку Ксиа во время встречи с Хэн Ту по поводу противоречивого военного вопроса постиг сильный удар. Он упал на пол, потерял сознание и был отправлен в Пекинскую народную больницу. Пять дней он находился в коме, и каждый день я навещал его. Когда я его увидел в первый раз, его бледное, похожее на труп тело мало чем напоминало моего любимого энергичного дедушку. На второй день я принес свой переносной магнитофон и включал дедушкины любимые мелодии «Пекинской оперы», надеясь пробудить его. Старик не шевелился. На третий день я провел там десять часов и пошел домой только после того, как меня выгнал главврач больницы. Следующие два дня я отказывался оставить дедушку и спал на небольшой кровати вместе с матерью, которая плакала до тех пор, пока у нее не иссякли слезы.

На шестой день я проснулся на руках у матери.

— Он ушел, — сказала она. Под глазами у нее были темные круги.

Я не мог поверить, что мой великий дедушка умрет, но он лежал там, спокойный и неподвижный. Я осторожно приложил ухо к его груди. Не было ни вдохов, ни выдохов, и я залился слезами.

Похороны проходили в маленьком зале, куда пришли национальные военные и гражданские лидеры — министры, члены политбюро и военные атташе иностранных посольств. Дедушка Лон выступил с великолепной, но все же юмористической хвалебной речью об этом заслуженном человеке. Когда он закончил свою речь словами, что непритязательный, простой, слегка шероховатый характер генерала Ксиа делал его еще более сильным духом, я снова заплакал. После того как я сыграл «Лунный свет» Дебюсси, любимую вещь дедушки Ксиа, которая, по словам старого генерала, была единственным западным музыкальным произведением, стоявшим рядом с «Пекинской оперой», служба закончилась.

Два старых друга генерала в инвалидных креслах подъехали к гробу и не отъезжали, пока медсестры с трудом не увезли их. Они вместе провели не одну боевую операцию, вместе бились в сотнях сражений и многое пережили. Генсек Хэн Ту, чье отсутствие было очень заметно, прислал только венок с написанными на нем несколькими поэмами председателя Мао.

По возвращении домой дедушка Лон позвонил в секретариат ЦК. Ровно час спустя Всекитайское радио и телевидение сообщили о специальном указе, которым мой отец был назначен Главнокомандующим китайской армией, флота и воздушных сил — на пост, освободившийся после кончины дедушки Ксиа. Услышав эту новость, дедушка Лон сказал:

— Я разочарован, что ему пришлось напоминать.

На меня не произвел особого впечатления процесс, при котором власть передавалась как подарок. Я поздравил отца, обняв его, а затем вернулся в свою комнату и уставился на старую фотографию дедушки Ксиа.

В следующие месяцы я ощущал в доме напряженность. Отец пребывал в дурном настроении и часто кричал. Он перестал брать меня в штаб и мало говорил о своем новом назначении. В доме была гнетущая атмосфера. Кое-что изменилось и в домашнем хозяйстве.

Однажды отец разозлился и побросал все на пол в своем кабинете.

— Почему? — спросил я у матери.

— Никогда не спрашивай о его делах, — ответила она.

Я прочитал о них достаточно скоро в газете: едкая критика армии новым генсеком Хэн Ту и обещание сократить армейский бюджет. Отец отсутствовал дома в течение многих дней. Мать сказала только, что все прекрасно и что он посещал с официальным визитом командующих регионами. Все это мало затрагивало меня, по крайней мере я так думал.

Летом тысяча девятьсот семьдесят седьмого года, перед началом осеннего семестра, я решил посвятить свободное время изучению банковского дела дедушки и военных дел отца. Я сидел с дедушкой Лоном в его огромном офисе в штаб-квартире Центрального банка Китая рядом с площадью Тяньаньмэнь, слушая руководителей, обсуждающих события дня. Руководители высшего эшелона власти настойчиво требовали ссуды. Это было горячее время для Китая, недавно освободившегося от тоталитаризма. Предприниматели были всюду. Казалось, что, если у тебя есть хоть какой-нибудь капитал, ты можешь стряхивать монеты с высокого дерева. Видя это, дедушка Лон посоветовал Хэн Ту проявлять осторожность, иначе инфляция погубит развивающуюся экономику. Но его слова повисали в воздухе, и миллиарды кредитов оформлялись без какой-либо проверки или анализа риска. Я начал видеть в банке все больше новых лиц. На собраниях они начали утверждать свою власть и вносить изменения без одобрения дедушки. Однажды дедушка на что-то сильно рассердился, и когда новый человек попросил его успокоиться, он изо всех сил ударил по столу своим любимым нефритовым чайником и просто вышел. Я быстро последовал за ним.