Я понимал, к чему она клонит, но нельзя сказать, что от этого понимания мне стало легче. Зачем ей играть со мной?

— Вам меня не обмануть. Чтобы обналичить облигации, не требуется проходить через подобную процедуру.

— Закон здесь устанавливаем мы, — возразила она. — Нам же нужно защищать интересы банка. Что, если эти бумаги были украдены?

— Никто их не крал, — отозвался я.

— Я вам верю. И даже готова принять вашу сторону. Но за определенную цену. — Она снова улыбнулась.

— И какова же будет цена?

— Половина того, что лежит в вашем чемодане.

— Половина? Да никогда в жизни.

— Не забывайте о том, что вы можете уйти отсюда вообще без гроша.

— Вы снова мне угрожаете?

— Да нет же, просто веду переговоры. Потому что цена вопроса довольно высока и связана с дополнительными услугами, — сказала она, снимая пиджак. Сквозь ее шелковую блузку отчетливо виднелись острые соски, — сопутствующими и не очень.

— И это стоит денег?

— Схватываете на лету.

Я задумался.

— Вы получите десять тысяч юаней, если я сегодня выйду отсюда с банковским чеком.

— Двадцать, — сказала она.

— Пятнадцать. Мне еще предстоит долгий путь до дома.

— Договорились.

Она протянула мне руку, но я не ответил на ее жест. Несмотря на это, она стиснула мою руку:

— Лена Цай. Кстати, кто ваш дедушка?

— Сначала оформите чек.

Она позвала служащего, вручила ему увесистую кипу облигаций.

Когда тот вернулся, очевидно, пересчитав их, Лена с довольным выражением лица оформила два чека — на пятнадцать и на девятьсот восемьдесят пять тысяч юаней.

— Моя доля показалась вам слишком большой? — спросила она.

— За полчаса получить столько, сколько учитель зарабатывает за всю жизнь? Что за вопрос?

— Если бы не я, то тебе пришлось бы иметь дело с этими свиньями полицейскими, так что не торопись выказывать свой скепсис. А теперь будь хорошим мальчиком и расскажи мне, кто твой дедушка. Я просто умираю от любопытства.

— Ху Лон.

— Бывший управляющий Банка Китая?

Я выбежал из центрального входа и взобрался на свой велосипед, уже будучи миллионером. Морской ветер переменился и снова настойчиво дул мне в лицо по дороге домой. В конце концов велосипед все же не выдержал моего веса, и переднее колесо погнулось, когда я проехал по особенно неровному участку дороги. Я выбросил его в море на корм рыбам. Весело насвистывая, я быстро добрался до дома. По дороге я заскочил к деревенскому почтальону, купил плотный конверт, положил в него чек и попросил доставить его ко мне домой на следующий день, не раскрывая личности отправителя. Чтобы почтальон не забыл об этом, я вручил ему купюру в десять юаней, отчего тот заулыбался во весь рот. Еще бы — за день получить месячное жалованье.

Я застал свою семью за обеденным столом. Все сидели с угрюмыми лицами. К еде никто даже не притронулся. В тихом пренебрежении были оставлены: макрель копченая с имбирем и обложенная чесноком; суп с рыбными фрикадельками, приготовленными из свежего улова; и клейкий рис, приправленный местными специями.

Дедушка молчаливо пыхтел своей старой трубкой, которую вырезал из ствола дерева, выросшего под водой (считалось, что из-за этого дым становился более мягким). Отец читал потрепанный документ желтого цвета, исписанный красными чернилами с еще виднеющейся официальной печатью. Мать уныло ковырялась в тарелке, явно чувствуя себя неуютно в повисшей тишине.

— В чем дело? — спросил я.

— Где ты был?

— Выполнял поручение господина Куна.

— Похоже, нам скоро придется покинуть этот дом, — сказал дедушка. Голос его наполнился печалью. — Сегодня утром я ходил к толстяку разговаривать по поводу того, чтобы заложить наш дом.

— И что?

— Толстяк соблаговолил выслушать меня и даже сказал, что эта мысль ему по душе. Но днем он пришел и сообщил, что в секретариате комитета партии, в отделе недвижимости, был обнаружен некий документ. В нем ясно написано, что этот дом переходит в собственность бедного фермера. Эта бумага датирована тысяча девятьсот сорок девятым годом, когда Народная армия заняла деревню.

— Но он же всегда принадлежал нашей семье! — воскликнул я. — К тому же новая политика реформ состоит в том, чтобы возвращать собственность первоначальным владельцам, то есть нам. Коммунистический передел аннулируется.

— Только вот толстяк сказал, что он, как местный глава партии, эту политику не одобряет. Таких прецедентов еще не было, и он не собирается идти нам навстречу. Не пойму, почему он так повел себя, как будто кто-то настроил его против нас лично, — озадаченно сказал дедушка.

Наверняка это была месть, которую навлек на семью не кто иной, как я. Вот чем все обернулось.

— Нам может понадобиться хороший адвокат, — вмешалась мать.

— Нет, давайте лучше я сначала поговорю с ректором Куном, вдруг он сможет помочь, — сказал я. После обеда я направился прямиком к нему.

Кун жил в домике с видом на море. Он и его сын приветствовали меня у двери.

— Что привело тебя к нам, Тан?

— Я хотел расплатиться за велосипед. Он упал с утеса и сейчас покоится на дне морском. Вот, возьмите. — С этими словами я протянул учителю свернутую купюру в сто юаней. Кун решительным жестом дал понять, что это лишнее.