Вполне возможно, так оно и было: даже Вяземский не спешил докладывать о ходе встреч и споров со стороной Грозина и, фактически, поставил меня перед фактом вчера вечером. Не знаю, с какими именно аргументами ему пришлось согласиться, и какие преференции удалось выбить в ответ — если вообще удалось — но вместо традиционных дуэльных пистолетов или куда менее популярных в начале двадцатого века шпаг их сиятельства секунданты выбрали для нашей с бароном встречи совсем уж редкость — сабли.

А это могло значить только одно: Грозин планировал не просто укрепить репутацию забияки и бретера или защитить поруганную бессовестным гимназистом честь не-совсем-невесты, а непременно отправить меня на тот свет. Дуэли до обязательной смерти одного из поединщиков в столице уже давно не практиковались, так что его благородию пришлось выкручиваться. Он наверняка уже успел навести нужные справки и сообразил, что на пистолетах наши шансы будут примерно равны — и определенно не хотел рисковать получить пулю в лоб.

Мода полноценно учиться фехтованию среди титулованной столичной аристократии понемногу уходила в прошлое, так что у Грозина были все основания полагать, что клинком я владею ничуть не лучше него. Относительно безопасно — но вряд ли эффективно: укол шпаги, особенно в присутствии сильного и опытного целителя, вряд ли приведет к летальному исходу, даже если угодит куда-нибудь в область сердца.

Оставалась сабля. Увесистая железка с острой режущей кромкой убедительна даже не в самых умелых руках. И один единственный могучий удар вполне может отделить голову от шеи или рассечь тело от ключицы до середины груди — а то и дальше. В старом мире мне приходилось встречать умельцев, способных и вовсе разрубить человека надвое.

А такое не лечится — ни моим Талантом, ни способностями даже самого крутого из местных Владеющих-целителей.

Вряд ли Грозин имел глупость относить себя к мастерам боя на саблях — скорее сделал ставку на Талант и сверхчеловеческую силу. Дуэльный кодекс не даст ни одному из нас добить раненого или нанести несколько тяжелых ран, но это и нужно: в нужный момент поединок поединок вполне реально закончить жестко, быстро и кроваво. А смерть противника списать на трагическую случайность — что, конечно же, при необходимости подтвердят и секунданты, и прочие свидетели, если таковые найдутся.

Не самый плохой план — особенно если всерьез считаешь себя сильнее и крепче того,с кем собираешься драться. На месте Грозина я, пожалуй, действовал бы примерно так же: отказался от пистолетов или шпаг, раздобыл клинки поострее и поувесистее, чтобы как можно сильнее замедлить худосочного и подвижного врага — и победил.

Но перед этим, конечно же, озадачил бы секунданта продавить выгодные условия.

На которые Вяземский почему-то согласился, хотя наверняка не хуже меня просчитал, какие шансы будут у юного гимназисты против взрослого и крупного мужчины. И вывод напрашивался весьма прискорбный: то ли его сиятельство и правда втихаря заключил с Грозиным сделку, то ли просто взялся за обязанности секунданта без должного старания, спустя рукава.

Или вовсе решил занял нейтральную позицию, пытаясь в грядущем противостоянии изобразить из себя казино — то самое, которое, как известно, всегда выигрывает. В самом деле: при таком раскладе Вяземский почти ничего не теряет и наверняка сможет извлечь пользу из любого исхода. Если Грозин убьет меня, договориться с ним не составит никакого труда — даже наоборот, можно будет сослаться на выгодные условия дуэли и заодно помочь втихаря прикопать незадачливого гимназиста. А если выиграю я — его сиятельство избавится от самоназванного зятя и всех связанных с ним неприятностей.

Сплошная выгода. В сущности, единственный вариант, при котором Вяземский окажется в неудобном положении — если каким-то чудом уцелеем мы оба. Но с учетом выбранного оружия, физической силы и настроя Грозина вероятность такого исхода… скажем так, невелика. Дед Федор все-таки не ошибся: мир титулованных аристократов явно не обрадовался появлению талантливого выскочки и уже примеривался, как именно меня следует сожрать.

Подавится.

— Приехали. — Петропавловский свернул на обочину и остановился. — Удачи тебе, что ли.

— Удачи, — эхом повторил Фурсов.

— Только на нее теперь и надежда, — вздохнул дед Федор. — Говорил я, не надо с Грозиным шутки шутить, а ты… Да чего уж теперь.

— С богом. — Кудеяров хлопнул меня по плечу. — И чтобы живой вернулся! Давай, Владимир, задай жару его благородию.

Я кивнул и молча выбрался из машины. Не то, чтобы мои спутники прямо уж нагнетали уныние, но некоторые их слова годились скорее для проводов в последний путь, чем для напутствия. Так что я на мгновение даже ощутил что-то похожее на облегчение, оставшись наедине с собой.

Впрочем, ненадолго — пешком мне предстояло пройти не больше сотни метров. Прямо к берегу, туда, где уже ожидали Грозин, секунданты и доктор: я разглядел на фоне искрящегося залива четыре фигуры и пару автомобилей чуть в стороне. И все: прочих сопровождающих следовало оставить у дороги или даже дальше, чтобы никто из непосредственных участников дуэльной процедуры не заподозрил меня в какой-нибудь хитрости и не посчитал себя оскорбленным.

Со стороны дороги песок немного мешал идти, норовя забраться в ботинки, но в целом место для дуэли выглядело удачным. Наверняка его выбирал сам Грозин — его благородию уже не раз приходилось выяснять отношения с недругами подобным образом. Возможно, прямо здесь: на берегу Финского залива, примерно в полусотнях километров от Петербурга за городком, который примерно через полвека переименуют в Зеленогорск. Тихо, просторно и достаточно далеко от человеческих глаз и уж тем более от полиции.