Начесов считал своим долгом караулить каждый приезд Петра Асафовича и персонально приносил мне корзины и коробочки, но вскоре я выяснила, что ушлый чиновник всего лишь нашел предлог и мои отношения с князем Ягодиным его нисколько не интересовали. То ли Аскольд сунул нос куда не следовало, то ли проворонил слежку и засветил нечто, в стенах академии нежелательное, но Начесов его поймал на горячем и в пару минут выставил вон. Начесов потирал руки и проделывал дырку в сюртуке для очередной награды, все ждали, кто станет следующей его жертвой. Я ставила на Миловидову, Софья соглашалась со мной.

Улыбчивый Начесов пугал академию, а бояться стоило совсем другого человека, но никто не узнал об этом, кроме меня.

Похожий на сверчка господин Щекочихин забрел в учительскую, где уже были я, мадам Нюбурже, господин Миронов — учитель словесности — и преподавательница музицирования, скромно сел в уголке и чем-то занялся. Я писала замечания к программе гимнастики, вспоминая достижения двадцать первого века в физической культуре, учителя незаметно расползлись, но я поняла это только тогда, когда Щекочихин положил передо мной серый конверт. От него пахнет опасностью, высокопарно подумала я.

— От Щекочихина? — наморщила лоб Софья.

— От конверта. Чиновников я еще никогда не нюхала… и вообще, алкогольные миазмы отбили мне все обоняние, — огрызнулась я и подняла на Щекочихина полный искреннего недоумения взгляд.

— Это ваше, — негромко сказал он. — Если нужно, я все объясню.

— Было бы неплохо, сударь, — пробормотала я, осторожно цепляя конверт кончиками пальцев и подтягивая его к себе. Софья верещала от нетерпения, я сдалась, надорвала плотную бумагу и вытащила на свет новые хрустящие купюры.

— Полторы тысячи целковых, Софья Ильинична, — Щекочихин понизил голос до шепота. — Вознаграждение от личной канцелярии его императорского величества. Господин действительный тайный советник считает, что эту сумму должно увеличить как минимум в несколько раз, учитывая, что это вы послужили причиной пресечения хищений в этих стенах…

— Я?..

Не то чтобы я готова отказаться от этих денег, не в моем положении, когда каждый целковый на счету и куча долгов, но изводила таинственность.

— Да, а кто же? — равнодушно удивился Щекочихин уже нормальным голосом. — Господин штабс-капитан уверяет, что если бы не вы, ему и мысль подобная не закралась в голову. Вы же не собираетесь спорить ни с ним, ни, упаси вас Владыка, с господином действительным тайным советником?

Я помотала головой. Деньги были кстати, оспаривать я ничего не хотела, встречаться с очередным темным властелином тоже, яснее ничего не стало.

— Штабс-капитан Ягодин, — снизошел до конкретики Щекочихин, и я резко и шумно вдохнула, а потом закивала. — Это же вы рассказали ему о хищениях?

Я еще раз кивнула, хотя все было не так. Я пожаловалась на условия, Ягодин все выводы сделал сам. Я вспомнила, как он отреагировал на то, что девочки голодают и мерзнут — я хотела, чтобы наладили снабжение и дети перестали страдать, но Ягодин в отличие от меня знал, что финансирование академии более чем достаточное. Он сбежал от меня не потому что его что-то смутило в беседе, и не потому что «Сладострастная поэма» пробудила в нем низменное, а потому что ему как можно скорее нужно было доложить о воровстве.

Вечная история это не любовь, а хищение бюджетных денег. Версия, которую я не однажды проговорила в шутку и ни разу не рассмотрела всерьез. С другой стороны, я никак не могла подобраться к бумагам, которые бы пролили на что-то свет.

— Прошу простить меня, господин коллежский советник, — я поднялась, прижимая к груди конверт и очень тщательно, будто от этого зависела моя свобода, подбирая слова. — За дерзкий вопрос… но кто виноват в хищениях, вы уже знаете? Можете мне сказать?

Лопухова и Бородина, фрейлина и попечительница, и если заговор только предлог, чтобы убрать с дороги тех, кто мог в любой момент распахнуть дверь с ноги и потребовать всю отчетность? Подкупили слуг Лопуховой, чтобы те донесли в жандармерию на письмо-фальшивку, арестовали обеих женщин… а я, а что я, я подвернулась, и мое участие в противоправной заварушке придало всему особой пикантности. Я бы сказала — придало правдоподобия. Ай да я.

Щекочихин смотрел на меня как на пустое место, коим я для него, вероятно, и была.

— Господин штабс-капитан сам расскажет вам, я полагаю, — безучастно откликнулся он. Дверь открылась, тон Щекочихина не изменился совершенно. — Если вы заинтересуетесь его предметом, но, насколько я знаю Аркадия Вениаминовича, он прогрессивен, открыт и умеет учить. Такого безобразия, как его предшественник, он не допустит. Рад услужить.

Щекочихин коротко поклонился и вышел, а мне стало смешно. Мог бы не распинаться, учитель альменского на нашем языке не знал ни слова.