Дни потекли однообразно, уныло, мрачно. Утренние и вечерние сумерки смешивались с солью, окрашивая все в серый цвет. Один, два, три дня — на третий я вышла на улицу по поручению Парашки: принести с каторжной кухни стебли сталлы. Парашка мерзко хихикала, отправляя меня, но я не боялась и не перечила. Остров сковало тонкой коркой льда, он хрустел под ногами, колол лицо ветер, а на рейде все еще стоял корабль, и я не знала, с чем это связано, и не могла узнать. Темнело, в конторке, где денно и нощно трудился мой муж, трепыхался оранжевый огонек, а я шла, слегка пригибаясь и местами скользя по льду, на кухню к отвратительным бабам. В логово монстров.

Несправедливо, я понимала, но отвращение помогало найти в себе силы. Я не боялась старости, нет, отнюдь, я не хотела преждевременно превратиться в развалину, отрезать от жизни три-четыре десятка лет, а если учесть, сколько может прожить клятая не человеком и не чудовищем, больным, бессильным, это хуже смерти. Я постучала в дверь, вошла, не дожидаясь ответа, поздоровалась и ровно озвучила просьбу. Бабы окружили меня как хищницы, тянули руки, шипели, шевелили губами, я изображала смирение и покорность судьбе, зная, что бабы боятся меня больше, чем я боюсь их.

— Нет сталлы, самим мало, — наконец хрипло, нечеловеческим голосом, сказала одна из баб. Горбатая, будто безглазая, почти без губ, и я еще раз подумала — что это, здесь ведь есть и мужчины, много мужчин, так что сотворило из женщин в таком раннем возрасте живых мертвецов, но пощадило каторжников и стражников?

— Сталла нужна беременной, — напомнила я, потому что дополнила краткий приказ Парашки сразу, как вошла. Теодора не переставая пила отвар, иначе ее знобило страшно, и мне не то что было ее жаль — мне не хотелось оставаться здесь дольше и возвращаться с пустыми руками тоже. Я вытянула руку, не зная зачем, думая только о том, что пора убираться отсюда, пока смрад и гной не затопили меня как зараза, пока и я не начала обращаться в подобие монстра, и не поняла, что хлопнуло несколько раз, что за звук, почему шарахнулись и размазались по стенам бабы, издав тонкий, перепуганный вой, лишь сжала в руке сухие стебли, развернулась и ушла.

Я могу призывать предметы. Отличный урок. Я спешила в форт и обернулась, когда мимо меня пронеслись, размахивая дубинками, стражники. Звук, который висел над островом вот уже минуты две, — гонг, резкий, скрипучий, раскалывающий морозный вечерний воздух как лед, оказался сигналом тревоги.

Бабы, как я узнала немногим позже, стоило мне уйти, устроили жестокую, до крови, драку. Парашка злорадно хихикала, передавая мне вести, делилась со мной, похоже, благодарила за то, что я выпустила агрессию каторжниц на них же самих — не имея желания связываться со мной, они накинулись друг на друга, и, я была убеждена, Парашке есть чему радоваться. Она привилегирована, каторжницы — нет. А я? А я клятая, и это не проклятье, а подлинный дар.

— А где Марго? — вспомнила я, поняв, что уже второй вечер она не ложилась в свою кровать. Парашка собрала посуду, оставшуюся от ужина, кинула на меня пристальный взгляд прищуренных глаз, сейчас почему-то не очень довольный.

— К коменданту пошла, — объявила она, поджав губы. — Ишь, дурная, думает, что меня и в крепости заменить сможет. Куда ей! А он-то тоже дурной, пошто ему порченая стражей девка?..

Комендант приказал меня сплавить вон из форта хоть к каторжным бабам, но почему не сунуть меня головой в Святой Огонь, почему не приказать засечь до смерти?.. Парашка, хихикая, убралась и минут через двадцать притащила кусок отличного мяса. Коменданту нынче обломились иные деликатесы, а я заслужила благосклонность той, от кого зависело очень многое.

Дней через пять путем огромных усилий, исколотых и изрезанных в кровь пальцев конверт для младенца был готов. Я смотрела на него и гордилась результатами, Теодора пила третью за день порцию согревающего отвара, тяжело дыша, и я заметила:

— Не от него ли ты становишься такая опухшая?

Будь я врачом, я запретила бы ей это пить. Теодора на глазах превращалась в копию кошмарных узниц женского барака, словно отвар сталлы был ведьминским зельем, заменяющим молодость и красоту на тепло, и у меня как у неорганика мелькали мысли… Если мои подозрения были верны, то последствия приема сталлы необратимы, еще никому в моем мире не удалось повернуть вспять другие смертельные препараты, и уж тем более ничего не смогу сделать я, не имея ничего, кроме токена и трости. Могу, впрочем, дать Теодоре по голове.

Трость я вскрыла, отвернув набалдашник, еще в ту ночь, когда Марго первый раз не явилась спать, я надеялась, что там спрятаны деньги, хотя бы немного, но ничего, кроме серой трухи, на пол не высыпалось. Дитрих что-то от меня, конечно, с этой тростью хотел, но уточнять, пересекаться с ним сейчас я не планировала, я только-только перестала пользоваться старыми тряпками — за них я Парашку искренне благодарила, — и наступал тот опасный период, когда мужу от меня лучше держаться подальше.

Да, спровоцировав старух на побоище, я добилась расположения Парашки. Она опасалась обитательниц барака, без меня или стражников она вряд ли рискнула бы туда заходить, а после драки уже не упускала случая ни побаловать меня — задобрить, вероятно — едой с комендантского стола и даже новой шкурой, ни выпустить одну на прогулку, хотя стража рявкала на нее, она в ответ — на них. Я пользовалась подарком судьбы и выходила в трещащий воздух, влажный, тяжелый, он ложился на плечи, гнул к земле, напитывал одежду влагой, на волосы кидал сединой соль, жег глаза и ломал льдом ресницы, — но я выходила и смотрела на горизонт. Корабль давно ушел, «Принцессы» все не было, не было, не было… и я не знала, перестать ли мне ждать ее или надежда, даже призрачная, лучше, чем никакая.

Я поднимала голову к небу — увидеть звезды. Хотя бы раз. Не корабль, хотя бы звезды. Здесь должно существовать что-то, дающее силы жить.

Идя обратно с прогулки, топя очередное разочарование, я услышала знакомые стоны: Теодора возвращалась из отхожего места, по привычке извещая об этом весь форт. Мимо меня к выходу прошел стражник, я окликнула его, он меня обругал, Теодора внезапно завопила — и я похолодела. Это был новый крик, она прежде так не кричала, но ведь еще слишком рано, ей рано рожать?..