Ребенок был крупный, молчаливый и темненький. Атташе приехал из южных стран, и я, вспомнив арапа Петра Великого, а также судьбы его любовниц и жен, лишь вздохнула. Цвет кожи малыша меня не беспокоил, но причина, по которой Теодора бросила все и сбежала на каторгу, стала ясна как день. Останься она в столице, кто знает, не побили бы ее еще и камнями, потому что эта славная традиция и Ганнибала пережила лет на двести пятьдесят.

История, черт ее трижды дери, повторяется, в каких эпохах и мирах ее ни крути.

— Как ты назовешь ребенка? — спросила я, когда прохаживалась с Теодорой и малышом. На прогулку мы выбирались за казармы — длинные, неплохо сохранившиеся одноэтажные строения, там постоянно висела кирпичная пыль, зато не так зверствовал ветер.

— Александр, — дернула плечом Теодора. — Может, он станет великим?

Я припомнила известные мне исторические факты и не согласилась.

— Или просто богатым и благополучным, — кивнула я. — Это неплохо.

Знакомый мне темнокожий Александр был, бесспорно, велик, только я бы не обольщалась: не всякий император будет согласен дважды гасить из собственного кармана долги твоей семьи в сумме, равной почти двум миллионам привычных мне долларов.

На прогулке я подкралась к одежде стражников, которые развлекались чем-то вроде шутливого — слава богу! — кулачного боя, и, состроив доверчивую физиономию, поинтересовалась, чем же обработана их одежда, что с нее стекает вода. Стражники были немолодые, уставшие, к каторжанкам относились по-отечески и мне объяснили, что это специальный жир. Мои глаза стали совсем умоляющими, я затараторила, что жир мне жизненно необходим, и вечером мне принесли похожий на огромную мутную медузу кусок. Полночи я топила на кухне жир, оказавшийся страшно вонючим, вываривала в нем пеленки, превращая их в аналог клеенки, остатками обмазала конверт, защитив его таким образом от дождя и ветра.

Несмотря на конфликт из-за пеленания и соски, я продолжала причинять этому миру добро и измучила баб, принуждая готовить Теодоре отдельно и сытнее, чем мне, стирать пеленки, высушивать их, затем прокаливать, положив на сковороду. Совершенно ненужная вещь в двадцать первом веке и первоочередная там, где даже антибиотиков не было. Я понимала, что однажды кто-то из старух не выдержит и сковорода вместе с пеленками полетит мне прямо в голову, что оскал и недобрый взгляд из-под остатков косм — предвестники, и, качая головой, выходила на улицу и смотрела на горизонт.

Надежды у меня никакой не осталось, но я приказывала себе верить в то, что уже никогда не случится.

Я узнала, где находится церковь, дошла до нее, опираясь на трость, и никто не сказал мне ни слова, хотя видели меня и стража, и каторжники. Разбитые колени полностью зажили, но расставаться с тростью я не видела оснований и старательно хромала. Я обязана была убедиться, что беленое золото «держит силу в узде», впрочем, я сомневалась, что именно это заставило моего мужа сберечь трость в пучине волн и передать ее мне, нет, что-то иное, я не знала, конечно, что, а встречаться с мужем пока избегала. Не время, хмыкала я, глядя, как он, замечая меня в окне, дергается и скачет, но почему-то сидит, как на привязи, в своем кабинете.

Пусть сидит. Казалось, он ждет чего-то, и этим чем-то была не я, или что-то ему мешало, но вряд ли совесть или какое-то благородное чувство. Иллюзии, если и были, давно растаяли, мне было смешно и становилось смешнее с каждой минутой — ничего, вообще ничего, совсем ничего нет в дворянстве заманчиво-притягательного. Если бы этот класс не ликвидировали, если бы оставшиеся аристократы в некоторых странах не адаптировались к меняющимся обстоятельствам, мир бы сдох под их гнетом, только и всего.

В этот раз я увидела спину мужа. Он шел по направлению к скалам, и я безразлично посмотрела ему вслед.

Итак, церковь… барак, только чище, чем остальные. Одно из помещений отдали под религиозные нужды. Я постояла, глядя на Святой Огонь у двери. Он не манил меня, не пугал, но чувство было все равно неприятным, а взгляды людей на меня — крайне косыми. Я дождалась, пока из низкого строения выйдет священник, спросила, когда он придет к младенцу, получила закономерный ответ, что не моего окаянного ума это дело, и, изящно хромая, пошла назад.

Ветра не было — он утих, пока я пряталась между бараками, и потому я с тревогой смотрела на небо, зная, что нехороший знак, когда внезапно стихает ветер. Влажный воздух разрезали частые удары сигнального гонга, и я оторвалась от созерцания пустоты над головой, вгляделась в форт, в бараки, перевела взгляд на скалы — люди кидались врассыпную, кто куда, в спасительные каменные узкие щели, те, кто оставался наверху, спешили слезть, некоторые даже спрыгивали. Я прищурилась, вглядываясь — высота метра два, у них должна быть веская причина рисковать переломать себе ноги.