– Машину заказали, завтра вывезут.

– Позолота?

– Краска.

– Канделябры?

– Бутафория.

– Ну и черт с ними. На свалку.

– Кровать тоже?

– Все, все на свалку.

– Голова мышиная ну прямо из фильма ужасов… Ой.

– Что такое?

– Да я пнул, а оттуда… Смотрите, кто-то припрятал.

– Та-а-ак, интересненько.

– Можно выяснить чей?

– Посмотрим, посмотрим… Старье какое-то, включается без отпечатка. Что тут у нас… Странно.

– Что там?

– Список контактов пуст, ни одного сообщения. Фотографий нет.

– Интернет?

– Либо историю подчищали, либо не пользовались… На кой черт он тогда сдался?

– Может, просто выбросили?

– Нет, смотрите-ка. Кое-что есть. Видео.

– О-о-о. Гхм… Интимного характера?

– Нет… Вовсе нет. Балет. Записи репетиций. Лица не разглядеть.

– Дайте посмотреть… Старательная.

– А толку? Носок не тянет, приземляется тяжело. Вот тут не докрутила…

– С такими-то ногами… Обречена на корду. Пожизненно.

– Ну, теперь-то необязательно. Лийка вон тоже на корду была обречена.

– Да, но не всем же так везет! Нет, я, конечно, не хочу сказать, что тот взорвавшийся софит был удачей, но все же… И дирекция подсуетилась, и лаборатория, и у государства на эксперимент деньги нашлись… И вот, билеты распроданы в первую минуту! А вы говорите, театр умирает. Пф-ф…

– Театр-то умирает, а вот цирк уродов…

– Ну, в нашей стране он будет жить вечно. Балет, в смысле.

– Вот вы сказали, не всем везет. Не слышали, что ли? К новому сезону ожидают поставку партии.

– Что, всех на протезы?

– О дивный новый мир. Представляете, только на одной канифоли сколько можно сэкономить?

– Ну вас, Аркадий Львович.

– Киберкордебалет. Звучит, а?

– Идемте лучше в зал, первый звонок дали.

Дистальные фаланги. Проксимальные фаланги. Медиальная клиновидная кость.

В гримерке душно. Тела, липкие, горячие, трутся о мое тело, дышат тяжело, толкаются, как загнанные лошади в тесном стойле.

Латеральная кость. Кубовидная. Пяточная.

Голые тела, мокрые тела, натягивают тонкие слоеные юбки, затягивают ленты, роняют шпильки. Пудрят лица, гнут спины, разминают ноги.

– Миксер, ты слышала, ты слышала? Как они визжали!

Потные руки трогают мои плечи, вуаль щекочет мне щеки. Призрачные вилисы с отрешенными лицами через пятнадцать минут выплывут на сцену в подобающем молчании, но пока они болтают, поют, смеются.

– Сколько зрителей! Восторг! Ну ты даешь, Миксер!

Таранная кость. Предплюсна. Дистальное межберцовое соединение.

Мара, закинув ногу на гримерный столик, замазывает тональным кремом татуировку на щиколотке, маленький отвоеванный островок тела, который принадлежит только ей. Желтый треугольник в черной раме с молнией посередине.

Голеностопный сустав. Малоберцовая кость.

Я отнимаю по косточке, по суставу, по мышце. От сильных, мускулистых ног Мары и от остальных, что суетятся в тесной комнатке. От длинных, жилистых, мягких, напряженных, натруженных. Несовершенных.

И они отнимут.

Большеберцовая кость. Коленная чашечка.

Наклоняюсь к Маре и быстро шепчу:

– Жизель спасает Альберта не потому, что простила. Не потому, что любит. Вилисы подчиняют ее волю, навязывают танец. А она… Ей просто хочется хоть однажды, хоть в последний раз станцевать свой собственный.

Мара закручивает тюбик и ищет, чем бы вытереть руки.

– Взбрыкнуть захотелось? Хм. Такая версия мне нравится больше.

– Мар… После второго акта не выходи на поклон, бери вещи и уходи.

Она поправляет в зеркале выбившийся из волос цветок и на мгновение хмурит брови.

– Миксер, тебя коротнуло, что ли?

– Мар, послушай.

Шепчу, чтобы не спугнуть стайку вилис. Мара не сорвется, выдержит.

– Они сделают это, – слегка приподнимаю юбку, киваю на протезы. – С тобой и с остальными. Я знаю, я слышала. Заставят тоже, как вилисы. Ты же не хочешь… Не хочешь такие ноги…

Поднимаю голову и вижу, что Мара внимательно смотрит на меня.

– Ты шутишь? – говорит Мара. – Да я бы под поезд прыгнула ради таких ног.