Появился матрос, чтобы забрать тарелки. Его остановил пленный и сказал:

– Я какое-то время был в лагере в Опане, на другом конце острова. Тот лагерь такой же огромный, как этот, даже больше. Их вы тоже освободите?

Матрос помрачнел.

– Мы не смогли, - ответил он.
– Как только мы подошли ближе, япошки тут же принялись всех расстреливать. Мы к такому оказались не готовы, не предполагали, что кто-то может поступить настолько подло. Ничего нового.

Он начал было сплёвывать на палубу, но остановился.

– Не знаю, сколько народу эти пидоры там перебили, наверное, несколько тысяч.

– Господи!
– спросивший матроса пленный перекрестился.

Флетч был напуган, но не удивлён. С самого начала оккупации Гавайев, япошки демонстрировали, что пленные для них - не более чем, помеха. Они морили их голодом, издевались, уничтожали на работах. Почему бы не помешать им освободиться и всех не перебить? В подобной войне - вполне разумно.

– Спасибо, что вытащили нас из Капиолани до того, как они сделали с нами то же самое, - сказал он. Этот конкретный матрос не имел к этому никакого отношения, но благодарности Флетча сейчас хватило бы на все вооружённые силы США.

– Командование считает, что могло быть лучше, - ответил матрос.
– Но я, блин, очень рад, что всё прошло так, как прошло.

Сколько пуль, выпущенных из японских пулемётов, прошло в паре сантиметров от Флетча? Скольких измученных, истощённых пленных они убили? Флетч всего этого не знал. Да и вряд ли кто-нибудь вообще знал. Единственные, кто мог это выяснить - это похоронные команды. Но он здесь, на американском корабле, а живот его полон - полон!
– американской еды. Он тоже был чертовски рад, что всё прошло так, как прошло.

Охранники в долине Калихи были нервными, как никогда. И пленные, что рыли туннель через хребет Кулау, тоже вели себя нервно, по крайней мере, те, кому ещё хватало сил волноваться. Одним из таких оставался Джим Петерсон. И Чарли Каапу. Петерсон восхищался силой и упорством полугавайца. Ему хотелось соответствовать, но он пробыл здесь гораздо дольше Чарли, да и чувствовал он себя намного хуже, когда сюда прибыл. Дух его был на высоте. А плоть? Плоти уже совсем не осталось, поэтому и говорить не о чем. Осталась кожа, кости, да соединявший их голод.

– Надо отсюда валить, - прошептал ему Чарли вечером, перед тем, как они отключились от изнеможения.
– Срочно. Эти пидоры нас всех тут положат. У них это на рожах написано.

Петерсон кивнул. Он и сам об этом думал. Каждый раз, когда артиллерийская канонада становилась всё ближе, когда в небе пролетали истребители, япошкам, словно, нож в брюхо засовывали. После этого охранники вели себя, как школьник, который проиграл в драке на детской площадке и от обиды пнул собаку. Не было тут никаких собак. Вместо них имелись военнопленные, и пинки были далеко не самым худшим, что с ними делали.

Затем Петерсон помотал головой. Даже это движение потребовало всех сил.

– Если сможешь, давай. Я тебя прикрою.

– У тебя получится, старик, - сказал Чарли.
– Надо крепануться. Доберемся до Гонолулу, и всё будет хорошо.

Если он вернётся в Гонолулу, ему, может, и будет хорошо. Он худел с каждым днём, но, пока ещё, оставался в форме. Попадись Петерсон первому же япошке, и тот сразу поймёт, кто он и откуда. Весил он, по собственным прикидкам, не более сорока пяти килограмм. И всё, конец. Окраины Гонолулу в пяти или шести километрах отсюда. Для Петерсона это расстояние примерно равнялось пути до луны.

– Мне каюк, - сказал он.
– Нечего уже спасать.

– Бля. Ты, что, не хочешь поквитаться? Не хочешь посмотреть, что станет с япошками? Чего ты добьёшься, если будешь тут просто лежать и подыхать?

– Я не лежу, - сказал Петерсон и вспомнил, насколько сильны были мысли о мести в самом начале плена.
– Я не лежу, мать твою, но далеко я не уйду. Глянь на меня.

Он поднял руку: пять костлявых карандашей на палке.

– Ты глянь. Как я побегу, если нас заметят?

Чарли Каапу посмотрел. Он выругался, произнесённые тихим голосом слова, звучали ещё зловеще.

– Я пойду. Приведу помощь. Наверняка, американские солдаты уже в Гонолулу.

Может, и приведёт. С той стороны, куда летели истребители, стрелять стали активнее. Что бы там ни происходило, охрана стала ещё злее. Петерсон не думал, что им потребуется для этого какое-то оправдание, но оно потребовалось. Он сказал:

– Если доберешься, расскажи нашим, что мы здесь. Если о нас кто-нибудь не узнает, мне кажется, мы провалимся за край мира.