– Мамочка, смотри! Рамона сказала, я могу взять ее праздничное платье, потому что она из него выросла.

– Повезло тебе с подругой. Только не нужно возвращаться в нем домой. Сможешь ослепить им своего отца, когда мы будем уже в тепле.

Маргарет умчалась наверх в вихре блесток, которые напомнили Эллен танец снежинок на ветру, а Кейт отправилась в кухню, чтобы принести для платья пакет. Стефан с Рамоной играли в ладушки, хлопая в ладоши в такой сложной последовательности, что в итоге сбились с ритма и захохотали.

– Давай ты, Джонни, – сказал Стефан, и когда они вдоволь нахлопались: – Извини, я забыл достать для тебя карточки с монстрами. В следующий раз отдам все повторяющиеся, ей-богу, чтоб я сдох!

Кейт вернулась как раз в тот момент, когда Маргарет спустилась в прихожую, она помогла сложить платье и убрала его в пакет.

– Эллен, если хочешь, мы дадим и тебе, и детям еще теплых вещей, чтобы дойти до дома, только скажи.

– Не беспокойся, мы отлично дойдем. Вы себя берегите, – ответила Эллен. Когда дети были как следует закутаны, она спешно вывела их на дорожку. – Если что, я рядом, – сказала она Уэстам, с улыбкой глядя, как все четверо столпились в прихожей, и постаралась побыстрее закрыть дверь, чтобы не выпускать тепло.

Не успела исчезнуть полоса света, в которой она стояла, как Эллен ощутила подступившую ночь. Казалось, за спиной нет ничего, только темнота и холод, такой пронзительный, что сам воздух как будто звенел.

– Вперед, шерп Пег и шерп Джонни, – подбодрила она.

Маргарет шла рядом, пока они, скользя, сползали с холма, и одной рукой придерживалась за покрытую изморозью садовую стенку. А Джонни так и катился бы до самой Рыночной улицы, если бы Эллен его не остановила: хотя машин не было вовсе, она хотела, чтобы он оставался рядом с ней в темноте. В конце концов они добрались до ровной дороги, где мраморные копии автомобилей стояли под уличными фонарями. Магазины по большей части уже закрылись, мишура поблескивала в неосвещенных помещениях, как будто там внутри нарос иней, а витрины нескольких еще открытых стали мутными от человеческого дыхания. Единственным признаком жизни была путаница следов на тротуарах, запечатленная во льду. Когда Эллен повела детей к шоссе, Джонни запел:

– Заткнись, Джонни, и без того холодно, – возмутилась Маргарет. – Что за дурацкая песня?

– Про снеговика. Я только что сочинил.

– А то мы не догадались.

– Не слушай ее, Джонни. Мне кажется, она завидует, что не сама сочинила. – И все же Эллен была рада, когда он умолк, то ли потому что обиделся, то ли потому что закончились идеи. Песенка напомнила ей о снеговиках, мимо которых она проходила, спускаясь с холма. Она была слишком сосредоточена на том, чтобы не поскользнуться, поэтому бросила на них лишь беглый взгляд, однако все равно осталось ощущение, что в их примитивных лицах было что-то странное – теперь, когда она задумалась об этом, все они были как будто наброском одного и того же образа, который лишь пытался сойти за лицо. – Маргарет, а что ты хотела бы спеть? – спросила она, чтобы утихомирить бредовые мысли.

– Мне совсем не хочется петь. Я замерзла.

– А какой у тебя любимый рождественский гимн?

– Наверное, «Тихая ночь».

– И у меня тоже, – сказала Эллен и запела, сначала тихо, потом громче, чтобы вдохновить детей и заставить присоединиться. Джонни запел где-то на середине первого припева, а Маргарет подхватила со следующего куплета. Вот только Эллен к этому моменту некоторые строчки текста казались какими-то скверно пророческими. Она все яснее сознавала, что их окружает: тишина вовсе не казалась такой святой, как ей хотелось бы; ясный блеск там, где снег отражал свет фонарей, лишь усугублял темноту; ощущение сонного царства вокруг наводило на мысли, что она с детьми только часть сновидения. Если бы их пение заставило кого-нибудь выйти из дома или хотя бы подойти к окну, Эллен не чувствовала бы себя так одиноко, однако все двери стояли запертые, ни одна занавеска не колыхнулась. Один раз ей почудилось, что к их хору присоединился четвертый голос, но это явно было эхо – оно прозвучало слишком близко, чтобы донестись из дома, слишком близко, чтобы она смогла определить источник звука. Может, это Стэн Элгин отозвался, хотя, если он где-то рядом, почему она тогда не услышала, как он переходит от двери к двери?

Распевая гимн, они дошли до последнего фонаря. Они как раз спели: «Спи в небесном покое», и свет остался позади. Слева от них запорошенная снегом местность простиралась до самого края безмолвного мира, справа взмывала вверх к гигантской снежной поросли – лесу, и уходила дальше, к айсбергам, в какие превратились хребты. Небо было черное, если не считать редких звездочек, настолько черное, что она запросто могла представить, как звезды мерцают, когда на них напирает темнота. Эллен чувствовала, как тепло утекает из тела в небо и в этот ландшафт.

Когда они устало прошагали мимо последних домов, Маргарет снова запела. Обычно «Плющ и остролист» была весьма неплохой походной песней, подумала Эллен, но в данный момент она лично предпочла бы не вспоминать, что в песне речь идет о языческой традиции, замаскированной под христианскую, традиции, возраст которой сравним с возрастом древней тьмы над головой. Кроме того, этот гимн не только подчеркивал тишину вокруг, но еще и высвобождал ее, и Эллен снова показалось, что в хоре звучит больше трех голосов. Она проклинала свое воображение, пока Маргарет вдруг не умолкла, всматриваясь в распухшие от снега живые изгороди, которые светились, словно луна в облаке, протянувшись по обеим сторонам дороги. Неужели она тоже слышала тот ледяной шепоток?

– Это просто ветер в кустах, – сказала Эллен.

– Мне показалось, там птицы копошатся, – вставил Джонни.

Когда она вообще видела птиц над Старгрейвом в последний раз? Впрочем, ветра она тоже не ощущала. Скорее всего, она просто слишком замерзла. Миновав очередной домик, она запела сама:

Ну, разумеется, подумала она, эхо гуляет под железнодорожным мостом, пусть и кажется, будто оно отзывается где-то за спиной или даже вокруг, словно невидимый хор, и этот шепот получается невероятно звучным и в то же время почти неразборчивым. Должно быть, это мост превратил эхо ее последних слов в подобие придушенного ледяного хохота. Она попыталась всмотреться в черный зев, куда ныряла дорога, и в намек на проблеск белого по другую сторону тоннеля, но быстро отвела взгляд. Ее снова подвело зрение: белый проблеск сдвинулся вперед, входя в тоннель.