Скоро Кухару удалось разобрать отдельные слова. Диро меж тем зашевелился, по телу его пробежали судороги, он порывисто задергался, после снова застывая окаменело. Голос у него был низкий и хриплый, слова вырывались с запинкой и по слогам, точно произнести их стоило неимоверной боли; а иной раз прерывистая речь вдруг сменялась неукротимой лавиной звуков, слова с непостижимой быстротой обрушивались друг на друга. И чем больше вслушивался Кухар, тем больше он терялся, будучи не в силах определить источник этих звуков: то ему казалось, что они несутся из-под пола, то — с потолка, а один раз они резанули слух откуда-то сбоку, будто совсем рядом отразились от стены.

Кухар стоял возле двери, не решаясь юркнуть из комнаты, хотя чувствовал, что, задержись он там подольше, и рассудок его навсегда помутится. Сквозь эти бредовые речи все слышней прорывалось завывание ветра и долетали отдельные различимые слова:

— …не хочу… не хочу… не хочу…

— …можно…

— …но я не хочу…

— …помогите! я теряю волю… во мне убили волю… задушили насмерть волю… так жить нельзя…

— …не хочу… не хочу… не хочу… — эти слова, то и дело повторяясь, звучали непрестанно.

Они врезались Кухару в память. Остальные слова он помнил плохо, потому что не понял их смысла. Еще какие-то обрывки речи ему удалось припомнить:

— …разве животное не ценнее человека?.. я сейчас — как животное… я отомщу за животных… отомщу за господа бога…

— …не хочу… не хочу… — звучало постоянным рефреном.

Минут семь-восемь длились эти судорожные, бредовые крики. Затем постепенно все стихло. И Диро снова неподвижно застыл в кресле.

Кухар по-прежнему маячил в дверях, не помня себя, испытывая одно-единственное желание: уснуть, сейчас же, немедленно, или… умереть. Он оперся ладонью о ручку двери, чувствовал, как ей передается дрожь от его руки, сам же он не в силах был оторвать взгляд от зеркала, где отражалось пустое кресло.

Вдруг он пошатнулся и вскрикнул.

В зеркале появилось отражение Диро, и в тот же миг взмыл вверх жуткий, пронзительный вопль в два голоса. Диро приподнялся в кресле.

Кухар крутнулся волчком, рванул дверь, последним усилием воли выбрался из комнаты и помчался по лестнице вниз. Дважды он ударился о стену, ссадив в кровь лицо и правую руку. Добравшись до кухни, он упал на пол и не меньше часа пролежал без сознания. Затем прошел в комнату, где сидел столяр и спала жена, тоже сел на стул и, не проронив ни слова, бодрствовал до самого утра.

До полудня Кухар оставался дома. И утром — частью из газет, а частично из рассказов соседей — он узнал о событии, которое поначалу пробудило в его мозгу лишь смутные подозрения, но позже Кухар неразрывно связал его со всем виденным на чердаке прошлой ночью.

В ту же самую ночь на квартире возчика, некоего Яноша Липтака, произошло странное покушение. Возчик этот жил на той же улице, что и семья Кухаров, поэтому слух о покушении быстро облетел соседние дома и скоро дошел до Кухаров. Утренние газеты поместили подробный репортаж о загадочном событии.

Привратница хорошо знала Липтака, и благодаря этой счастливой случайности Кухар выяснил, что это тот самый возчик, с которым Диро сцепился под вечер у подъезда своего дома.

Соседи возчика примерно в час ночи проснулись, заслыша крики о помощи. Крики эти становились все громче и чередовались с отчаянными воплями — сперва досады, а затем и боли. Узнав голос возчика, его ближайшие соседи, двое фабричных рабочих, тотчас заспешили на помощь. Но дверь квартиры была заперта изнутри, и, как соседи ни стучали, никто им не открыл. Крики о помощи не смолкали минут пять, никаких других звуков не было слышно. К тому времени, когда крики сменились слабыми стонами, под дверями собралась целая толпа. Люди советовались между собой, как быть, барабанили в дверь, кричали, но ответа так и не дождались. У дверей парадного позвонил явившийся на шум полицейский, и подоспел ночной сторож с соседнего металлургического завода.

Наконец топором взломали дверь, и вся толпа во главе с полицейским ворвалась в квартиру. В кухне никого не было, а в комнате на полу в луже крови лежал возчик и слабо стонал. Рядом с ним валялась толстая окровавленная дубинка. На кровати бледная, дрожащая лежала женщина; она уже больше года была прикована к постели и ослабла настолько, что допрос ее длился свыше двух часов. Когда люди вломились в квартиру, женщина лежала, уставившись перед собой остекленелым взглядом, и бормотала нечто невнятное. В газетах было написано, что той ночью она сошла с ума.

Кроме возчика и его жены, в квартире никого не обнаружили, злоумышленника и след простыл. Всю квартиру обшарили-обыскали — и безрезультатно. А между тем окно было заперто изнутри, и в дверях, у единственного выхода из квартиры, плотной стеной толпились люди. Предполагать, что жена напала на собственного мужа, было нелепо: в последние месяцы она настолько ослабла, что без посторонней помощи не могла даже сесть в постели.

Итак, в комнате не обнаружили никого из посторонних, а возчик валялся избитый до полусмерти. Показания его не представляли ни малейшего интереса. По его словам, он к полуночи заявился домой из корчмы, был навеселе, но твердо держался на ногах и вполне трезво прикидывал в уме свои завтрашние поездки. Он раздевался, сидя спиной к двери и лицом к постели жены, когда вдруг заметил, что лицо больной женщины исказилось, она вскрикнула и напрягла силы, пытаясь опереться на руки и сесть. В следующее мгновение, когда он собирался спросить, что ее встревожило, чья-то холодная рука грубо схватила его сзади за ворот, рывком подняла со стула, и вслед за тем кто-то кулаком ударил его в лицо. Его долго били — кулаками, дубинкой, — а он даже не мог защищаться, только кричал. Обидчика своего он толком не разглядел, потому что кровь заливала ему глаза; помнится, вроде бы это был мужчина худой и очень высокий. А потом возчик под ударами свалился на пол и потерял сознание.