— Доброе утро, родная! — ласково обратился к ней муж и обнял ее. Но женщина не ответила; похоже, она не слышала его слов. Остекленевшим взглядом она долго смотрела прямо перед собой, и голова ее судорожно подергивалась. Потом она вдруг расплакалась, уткнувшись в подушку.

Муж долго допытывался, что с ней. Женщина плакала навзрыд, и слова ее мешались со всхлипываниями. Кухару не оставалось ничего другого, кроме как поверить, что жена сошла с ума.

— Сегодня ночью я согрешила против тебя, — захлебывалась она рыданиями. — Но я не виновата… Клянусь тебе жизнью наших детей, что я не виновата… Ночью я ушла из дома, оказалась в лесу, там было темно, а я совсем одна… Я ничего не могла поделать… и он только сейчас отпустил меня домой.

Кухар с искаженным от страха лицом смотрел на жену. Он пытался успокоить ее ласками и поцелуями, затем с силой встряхнул за плечи, чтобы привести в чувство, однако ничего не помогало, женщина в отчаянии продолжала рыдать.

— Но ведь ты спала… всю ночь ты лежала здесь, рядом… Ты же знаешь, стоит тебе чуть пошевелиться, и я тотчас просыпаюсь… Вот и сегодня ночью я не раз просыпался и видел, что ты рядом…

Тщетно пытался Кухар ее утешить, все его усилия были напрасны. Жена как будто не понимала его слов, она плакала и ломала руки.

— Ну сама посуди: как ты могла незаметно выйти из дома? Тебе ли не знать, как чутко я сплю! — уныло твердил Кухар.

— Тебя тоже околдовали…

Женщина настаивала на своем: будто бы среди ночи она встала, оделась и ушла из дому.

— Но зачем? С какой стати тебе было уходить среди ночи?

— Не знаю… Я забыла…

— А как ты смогла выйти из подъезда? Кто отпер тебе дверь?

— Не знаю… наверное, привратница… Да, конечно, она меня выпустила.

А потом женщина, по ее словам, попала в лес. Что это был за лес и как она туда зашла, она не знала. Она долго брела лесом, затем пересекла какое-то поле. За полем черной стеной стоял лес. Трава в поле была мокрая и никла к земле, и было слышно, как в отдалении ветер раскачивает кроны деревьев. Листва трепетала на ветру и отзывалась шелестом, и было очень трудно идти по мокрой, вязкой земле. Женщина чувствовала себя потерянной, и ей было очень страшно, потому что за ней по пятам кто-то шел. Вдруг она увидела вдалеке окопы. Какая-то темная человеческая фигура, даже на расстоянии казавшаяся высокой, маячила перед окопами; солдат расхаживал взад-вперед, и дуло его ружья поблескивало при лунном свете. Желтое лунное сияние затопило все поле, но женщина все время оставалась в тени, и, как она ни старалась приблизиться к освещенному месту, лунный свет упрямо отдалялся от нее. И позади себя — на теневой стороне — она все явственнее слышала шаги. Она торопилась поскорее добраться до окопов — там солдаты защитят ее, — и на ходу рукой подхватила юбку, чтобы не мешала бежать, но ноги все глубже тонули а вязкой земле. Над полем нависла жуткая, глухая тишина, только и слышно было что хлюпанье мокрой земли под ногами да шум дальнего леса. В этот момент она пожалела, что ушла из дому, и дорого дала бы, чтоб вернуться туда.

Она приближалась к солдату, стоявшему на часах. Из окопов поднимался табачный дым и легкими клубами струился вверх. Слышался звон стаканов, должно быть, солдаты пили на дне окопа. По ту сторону окопа, сбившись в кучку у коновязи, стояли лошади; время от времени доносилось негромкое ржанье и приглушенный стук копыт о мягкую землю.

Но вот она подошла к проволочному заграждению. Солдат стоял по ту сторону заграждения, и она не могла к нему приблизиться. Подойдя вплотную, она коснулась рукой заграждения и взглянула поверх него. Но колючая проволока впилась ей в руку, и из раны закапала кровь.

— Покажи руку, — нетерпеливо потребовал Кухар.

Женщина выпростала руку из-под одеяла: на коже не было ни царапины. Другая рука тоже оказалась неповрежденной. Молодая женщина вдруг замолкла и долгим взглядом уставилась на свои руки. Кухар напряженно следил за нею.

Неожиданно женщина расплакалась.

— Поверь мне, я говорю правду… клянусь тебе… Не понимаю, куда исчезла рана, но хорошо помню, как текла кровь… Капала на проволоку, а с проволоки каплями стекала на траву… клянусь чем хочешь, это правда… Может, рука зажила…

Женщина долго не могла успокоиться и сквозь слезы продолжила свой рассказ. Она стояла перед заграждением и смотрела на солдата, и солдат тоже остановился и пристально уставился на нее. Они не говорили друг с другом, но ей хотелось подойти к нему поближе. Неожиданно за спиной у нее послышались шаги, кто-то бегом настигал ее. Оглянуться она не осмелилась.

— И вдруг сзади как закричали, как заухали, будто филин потревоженный, и прыжком вперед вылетел… кто бы ты думал? Диро!.. Луна светила ему прямо в лицо, и я его сразу узнала. Я со страху заплакала. А Диро ухватился рукой за проволоку и со всей силы принялся трясти ее, так что звон вдоль окопов пошел. Потом он одним махом перепрыгнул через заграждение и вмиг подскочил к солдату. Я крикнула солдату, чтобы поостерегся, да понапрасну, он не слыхал, потому что засмотрелся на меня. Тут лунный свет упал на солдата, и я увидела, что он как две капли воды похож на Диро. В первый момент я подумала даже, что он и есть Диро. До того они друг на дружку похожи были, родная мать и то их различить не сумела бы. Да только солдат погиб, а Диро… тот после со мною был… Значит, Диро никак не мог быть тем солдатом. Хотя мне казалось, что он — тоже Диро… Не остерегся солдат и понял, что ему крышка, только когда тот, другой Диро, подскочил к нему вплотную и нож вонзил. Закричал часовой не своим голосом и в окоп повалился, а ружье у него из рук упало на проволоку, аккурат в том месте, где я стояла…

Женщина замолчала и долго собиралась с силами, чтобы продолжить свои рассказ.

Она повернулась и побежала что было мочи. Но в лесу Диро настиг ее. Лунное сияние пробивалось сквозь листву, и чередование тени и света делало Диро похожим на пятнистого дикого зверя. Из глаз и изо рта у него вырывался огонь. Он сорвал ветку, и та, вспыхнув у него в руке, долго горела ярким пламенем. «Огонь… огонь… это свобода!» — повторял Диро. Тут-то и случился грех.

— Но я не повинна в том… Христом-богом клянусь, нет на мне вины…

Домой они вернулись к рассвету. Диро проводил ее до самой квартиры. Она тихонько открыла дверь и, чувствуя себя усталой до смерти, легла и часа два проспала.

Кухар весь день пробыл дома, чтобы не оставлять жену без присмотра.

К полудню, когда жена чуть успокоилась, он снова завел речь о ее странном сне.

На этот раз женщина выслушала его внимательно. Время от времени она задумывалась, и видно было, что она напрягает рассудок, стараясь докопаться до истины: сон это был или явь? Но целый день от нее нельзя было и слова добиться. На настойчивые вопросы Кухара она едва отвечала. Правда, работу по дому выполняла исправно, вела себя тихо, спокойно, и нельзя было заподозрить, будто она не в своем уме. Вот только печаль ее не проходила, и Кухар не раз замечал, что на глазах у нее блестят слезы.