Отталкиваюсь от стола, чувствуя, что вот-вот что-то нащупаю. Не с Тимом ли Нина встречалась по средам днем, когда Мэри сначала занималась йогой с Евой и Тамсин, а потом ехала забирать детей из школы? Если ее психотерапевтом был Тим, неудивительно, что она не называла Тамсин его имени.

С отвращением останавливаю сама себя. Тамсин права, я фантазерка. Но все-таки не безнадежная. Например, в том, что кто-то пробирается по ночам в дом, я уверена на сто процентов.

Лезу в холодильник за соком. Закрываю дверцу и уже перевожу взгляд на стакан, но тут глаза резко возвращаются к холодильнику, привлеченные тем, чего там быть не должно. Взгляд останавливается на маленькой, как на паспорт, фотографии, прикрепленной посреди всех остальных, и сердце у меня не просто замирает, оно останавливается. На время я перестаю дышать. Я знаю, кто изображен на снимке, но не хочу в это верить.

Бегу в прихожую и достаю из сумки телефон.

— Томас, вы уже в пути? — спрашиваю я, безуспешно пытаясь скрыть панику.

— Да, уже недалеко. Что-то случилось?

— Я только что увидела на холодильнике фотографию Нины.

— Нины?

— Да, Нины Максвелл. Я еще утром почувствовала, что кто-то побывал в кухне, но не могла понять, что именно там изменилось, только чувствовала, но не видела, стояла слишком далеко, — говорю я. От испуга голос срывается на крик. — Но сейчас я оказалась прямо перед холодильником и увидела ее среди остальных фотографий. Я не знаю, что делать, — добавляю я, едва дыша.

— Вы к ней не прикасались?

— Нет.

— И не прикасайтесь. Я только что говорил со своим знакомым из полиции о Бене Форбсе. Вы не поверите, что они обнаружили. Мы были правы, это заговор.

— В каком смысле?

— Похоже, Бен Форбс не только продал Максвеллам дом. Он еще и друг Тима Конуэя.

Я замираю и еле слышно говорю:

— Он только что сюда приходил.

— Кто? Тим Конуэй? Зачем?

— Я просила Мэри поинтересоваться у Тима, не знает ли он фамилию психотерапевта Нины, и вот он зашел, чтобы сказать мне, что не знает. Но я вот подумала: а что, если психотерапевтом Нины был Тим? Ее сеансы проходили в среду днем, когда Мэри была на йоге. Нина тоже раньше ходила на йогу, но перестала за четыре месяца до смерти.

Я с трудом перевожу дух.

Томас отвечает спокойным, но настойчивым тоном:

— Элис, я сейчас отключусь. Возможно, полиция прибудет раньше меня, но я постараюсь приехать как можно скорее. А до тех пор, если кто-то будет звонить в дверь, не открывайте.

Глава 43

В ПОЛНОМ ЗАМЕШАТЕЛЬСТВЕ ЗАПИРАЮ ВХОДНУЮ ДВЕРЬ НА ВНУТРЕННИЙ ЗАМОК, проверяю цепочку и бегу наверх, в кабинет Лео — ждать Томаса. Я вся дрожу при мысли, что по ночам в дом проникал Тим. На это указывает буквально все, начиная с того, как по-свойски он распоряжался на моей кухне в тот вечер, когда они все приходили ко мне ужинать. Видимо, ключ от балконной двери он взял у Бена и через дыру в заборе между нашим двором и двором Эдварда пробирался к нам в сад — возможно, между его двором и двором Джеффа тоже есть дыра.

Меня одолевают все новые и новые вопросы. Бен к этому тоже причастен? Если Тим убил Нину, значит, Бен был его сообщником? И сколько из всего этого известно Мэри? Виновна ли и она? Является ли частью заговора, в который вовлечены Ева и Тамсин, да и Уилл с Коннором тоже? Если, конечно, это не Бен убил Нину. Может, продав им с Оливером дом, он без памяти в нее влюбился, и у них завязался роман. Возможно, он убил Нину и рассказал Тиму, что натворил? Не тогда ли началась эта круговая порука? Может быть, все с самого начала всё знали, но у каждого была своя причина желать Нине смерти, и поэтому все сговорились сделать так, чтобы виновным признали Оливера?

Мне нехорошо от мысли, что мной так жестоко манипулировали люди, которых я считала своими друзьями. Лорна пыталась меня предупредить, просила никому не верить. Но я продолжала общаться с соседями как ни в чем не бывало, не желая верить в то, что они могут мне врать. К совету Эдварда тоже следовало прислушаться, а я, вместо того чтобы держать свой предстоящий отъезд в секрете, растрезвонила всем вокруг.

Ощущение надвигающейся опасности невыносимо. Я не свожу глаз с ворот на противоположной стороне сквера, понимая, что смогу успокоиться лишь после того, как увижу Томаса. Меня охватывает новая тревога: Мэри уже наверняка снова на работе, а вот Ева и Тамсин могут увидеть Томаса, когда пойдут через сквер, возвращаясь из ресторана. Так и представляю себе, как они толкают друг друга в бок, увидев высокого привлекательного незнакомца, шагающего по территории «Круга». Интересно, они проводят его взглядом, чтобы посмотреть, куда он идет? А если еще и увидят, как он подходит к дому?

Впрочем, какая разница, спохватываюсь я. Я не обязана перед ними отчитываться, я теперь даже жить здесь не буду. Мне не придется признаваться в том, что он и есть тот самый человек, который объявился тогда на вечеринке, не придется объяснять, что не рассказывала о нем, потому что помогала ему расследовать убийство Нины — убийство, которое теперь наконец раскрыто. Я думаю о Хелен и о том, как она будет рада, что наконец-то справедливость восторжествовала и ее брата оправдают.

И тут я их вижу: Ева и Тамсин входят в сквер. Я ожидаю, что сейчас они свернут в сторону дома Тамсин, но они останавливаются на середине дороги. «Ну давайте же! — тороплю я их. — Идите!» Они увлечены разговором, но, конечно, это не помешает им обратить внимание на Томаса. Такого попробуй не заметить.

Хотя ведь уже бывало, что его никто не замечал. И не только на той вечеринке, но и во все остальные разы, когда он ко мне заходил. Наверняка вокруг были люди, когда он шел через сквер ко мне или обратно, но никто ни разу не говорил, что видел у нас на территории высокого темноволосого незнакомца, хотя все знали, что я ищу человека, соответствующего этому описанию. Потому что никто до конца не верил в его существование.

Тамсин что-то ищет в сумке. Наконец направляется в сторону своего дома, и Ева идет за ней. Я выдыхаю с облегчением, но тут Тамсин оглядывается и, прижав к уху телефон, смотрит как будто прямо на меня. Я отодвигаюсь от окна, надеясь, что она меня не увидела. Мобильный, который я по-прежнему держу в руке, вдруг начинает звонить, и я подпрыгиваю. Это она.