Старший из братьев безмятежно повёл плечами.

— Табак, — ответил он.

— Табак?

— Он самый, родимый, — спокойно подтвердил старший брат и вытащил из другого кармана точно такой же мешочек, — я видел, что ты его жуёшь. Я сам начал им баловаться в одиннадцать, поэтому я и делюсь с тобой: ты ирландец, и ты мне по сердцу.

— Только не показывай матери, — погрозил Джо пальцем младший брат и опять рассмеялся, — ей это не понравится, точно не понравится, потому что она — женщина порядочная.

— Да уж не покажу, — пробормотал Джо. — Спасибо вам за вашу щедрость! Без табака для меня уже и жизнь не та!

Джо начал жевать табак совсем недавно. Во всяком случае, он точно мог бы сказать, что полгода назад ещё не притронулся бы к табаку ни в каком виде. Всё-таки миссис Дойл оправдывала своё звание порядочной женщины, и она всеми силами старалась окультурить и облагородить детей, хотя условия жизни у них были не самые лучшие. Миссис Дойл пришла бы в ярость и избила бы Джо скрученным полотенцем, если бы узнала, что Джо балуется табаком.

Но Джо давно уже уяснил и взял на вооружение простое и действенное правило: чтобы миссис Дойл не расстраивалась попусту, ей не нужно было знать слишком много.

В последнее время министры и меценаты изо всех углов и щелей кричали трубными, хорошо поставленными голосами с особым аристократическим прононсом: «Знание — сила! Знание обеспечивает прогресс! Прогресс — лучшая жизнь! Знание — лучшая жизнь!»

Но Джо, как и миссис Дойл, был человек практичный и учился разделять знание на обязательное и необязательное. Школьное образование не входило в список того, что он должен был получить для комфортной жизни. Джо не стеснялся прогуливать занятия, и, хотя он и говорил себе подчас, что посещал бы уроки чаще, не живи их семья в таких стеснённых условиях, бывали времена, когда он признавался самому себе: даже если бы мистер Дойл не играл, спал и волочился за женщинами в рабочее время и приносил бы домой достойные деньги, он, Джо, всё равно бы пропускал школу и не испытывал по этому поводу даже отзвука стыда. Как Джо считал, в школе всё равно не давали никаких полезных знаний. Умение красиво писать и складно декламировать стишата не давали ему преимущества при устройстве на работу; эти навыки были бесполезны и не приносили даже личного удовлетворения, поэтому Джо и не посещал уроки. Мир портов, узких улочек и широких площадей был настоящим миром, и именно туда Джо и стремился изо всех сил, потому что школа быстро заканчивалась, а борьба за выживание продолжалась от первого вздоха до последнего.

И именно там, в настоящем мире, Джо и начал пробовать табак.

Впервые это произошло случайно: один матрос, которому Джо неплохо помог, в знак благодарности подарил несколько свежих булок и мешочек с горстью чего-то клейкого, с терпким запахом, тёмного, издали похожего на почву.

— Это жуют, — объяснил матрос недоумевающему Джо. — Тебе понравится.

Поначалу табак вызвал у Джо отвращение. Первую порцию он и вовсе выплюнул, потому что его едва было не стошнило. Вторую он начал жевать уже машинально, через несколько дней после того, как поклялся себе, что к мешочку этому не притронется и отраву эту даже в руки не возьмёт. Когда волнение и тревога, типичные для всей семьи Дойлов в безденежном конце месяца, накатили на него, Джо обнаружил, что держит в руках подаренный мешочек, а во рту у него — та самая ядовитая мешанина. Вкус у неё не стал приятнее, но она успокаивала, и поэтому Джо жевал её жадно и неутомимо. Через два месяца, если бы у него отобрали мешочек, он возмутился бы и всеми силами постарался бы вернуть утраченное добро. Расслабиться ему теперь удавалось лишь тогда, когда табак был у него за щекой. Бетти знала о пристрастии брата и не раз выговаривала ему за это, но Джо не обращал на неё внимания: Бетти всё-таки пообещала ничего не рассказывать матери.

Когда Джо вернулся в каюту, мистера и миссис Дойл там не оказалось. Бетти сидела на койке, поджав ноги, и терпеливо пыталась вязать. Руки у неё дрожали.

— Где ты болтался? — спросила она, стоило Джо открыть дверь.

— Разговаривал с парочкой ребят, — пожал плечами Джо, — знаешь, они просто милейшие люди.

— А, — неопределённо бросила Бетти. — А вот ма с па снова ушли. Они думают, что стали молодыми, когда попали на этот корабль. Ма с па сейчас в обеденном зале и наверняка пляшут.

— Оба? — удивился Джо.

Он не мог представить себе миссис Дойл лихо отплясывающей в окружении таких же безумных танцовщиков. Миссис Дойл для него даже младенцем была серьёзной, мрачной и сдержанной.

— Да, — кивнула Бетти, — вся палуба сходит с ума. Я говорила со стюардом.

— Я знаю, — подхватил Джо, — через час бросим якорь.

Бетти вдруг отбросила вязанье и соскочила с кровати. Её глаза горели.

— Джо, — сказала она плаксивым голосом, и на глазах её показались слёзы, — давай отсюда сойдём! Квинстаун — последняя остановка, это далеко от всех мест, где мы раньше жили. Нас никто не найдёт!

Джо посмотрел на неё с тревогой.

— Ты чего это, Бетти? Ты здорова?

Щёки Бетти пожирал яркий румянец. Она прижала дрожащие руки, обтянутые желтоватой кожей, к впалой груди, и повесила голову. Причёска её пребывала в беспорядке.

— Я не знаю, что со мной, — пробормотала она, — только мне очень грустно… мне кажется, что нам не надо было садиться на этот корабль.

Джо быстро подошёл к ней и обхватил за плечи. Бетти содрогалась от рыданий и прятала мокрое лицо у него на груди; он мог чувствовать жар её тела. Джо испуганно отодвинул сестру и коснулся ладонью её лба — действительно, у Бетти поднялась температура.

— Что за глупости ты говоришь, мелкая, — Джо аккуратно подвёл её к койке, — конечно, нам всем повезло, что мы попали на этот корабль. Чего ты перепугалась? Разве нам есть, чего бояться?

— Я… я не знаю, — шмыгнула носом Бетти и опрокинулась на спину.

Она лежала на койке, раскинув руки, и застывшим влажным взглядом смотрела в потолок. Её глаза блестели влажным и бессмысленным блеском, порозовевшие губы слегка приоткрылись. Румянец покрывал уже не только её щёки, но и шею, и лоб, и даже кончики ушей. Джо обеспокоенно приложил ладонь к лицу Бетти снова — она как будто горела.