Когда я покидал храм, заметил, что неподалеку, наблюдая за мной, крутились крепкие батюшки. Не иначе как охрана, которая оберегает иконы и другие реликвии от системщиков вроде меня. Но я не в обиде. Все понимаю. Такая у них служба.

Вернувшись в особняк, встретил Максима Петровича. Он поинтересовался, какие у меня планы на первую половину дня, а я сказал, что если через несколько часов нам отправляться в Кремль, в университет смысла ехать нет. И он с этим согласился.

До полудня провел время с девчонками. Болтали и шутили. Сплошной позитив. А потом мне выдали парадно-выходной костюм, который я надел с явной неохотой, и мы отправились в Кремль.

Годовщина восшествия на престол нынешнего официального императора, событие, конечно же, серьезное. По крайней мере, праздник считается государственным. И я знал, что на этот день намечено много интересных мероприятий. Будет раздача сувениров и подарков от лица Его Величества в московских парках. Везде по Москве сегодня бесплатный проезд в общественном транспорте. Пройдут концерты популярных и не очень артистов. С утра в храмах читают молитвы во здравие монарха. А ночью обязательно будет салют. Но нас все это не интересовало. Мы приглашены на обед в Грановитую палату. Место историческое и очень красивое. Однако я ожидал чего-то большего. Не знаю, чего конкретно, но хотелось, чтоб душа развернулась, а потом снова свернулась. Вот только этого не было и все вышло как-то обыденно.

Мы приехали в Кремль, нас встретили и проводили в Грановитую палату. Там я немного полюбовался на роспись стен и нашу троицу усадили невдалеке от места, которое займет государь. Гостей было не очень много, меньше сотни. И когда появился Андрей Борисович, все встали. Он произнес торжественную речь. К счастью, недолгую, и мы снова упали за стол. Поели. Послушали здравицы в честь императора. Подхватили общий крик «Долгие лета!» и выпили вина.

Что еще вспомнить? Да, по сути, вспомнить нечего. Никто на нас не нарывался и не пытался предъявлять претензии. Вызов на дуэль мне тоже никто не бросил, хотя недоброжелательных взглядов от бояр хватало. Вот, в общем-то, и все.

Наконец, вернулись в особняк и тут, словно заранее сговорились, мне стали названивать представители боярских семей, которые желали выкупить родовые перстни. Сначала Сулеймановы. Потом Митрофановы, Шатровы и Скварчалупи. Я цену не загибал. Она общеизвестна. Двадцать тысяч за родовой перстень и все с этим согласились. Только итальянец, я так понял, дядя покойного бретера, попытался торговаться, но и он особо не упирался. Деньги пообещали перечислить уже сегодня, а перстни заберут доверенные лица. И когда я уже подумал, что Шершины, которые потеряли наследника и наемного мага, плюс два перстня, не позвонят, они все-таки вышли на связь и со мной пообщался лично глава этого рода. Так что я немного напрягся. Вдруг не выдержит и объявит кровную месть? Будет повод повоевать и повеселиться. Но нет. Глава Шершиных говорил спокойно и сдержанно. Его интересовал только выкуп перстней, и мы сговорились на стандартных условиях. Хотя я понимал, что зло эта семья на меня затаила и стоит ожидать с их стороны подлого удара.

Так скоротал время до вечера. Мы поужинали и девушки, конечно, были вместе с нами за одним столом. Все-таки они тоже наша семья. А когда мы насытились, Максим Петрович вежливо попросил подруг оставить нас и, посмотрев на меня, снова решил завести разговор о наболевшем и спросил:

— Вот скажи мне, Вальдер, что у тебя в голове творится?

— В смысле? — не понял я его. — Можно поконкретней, в чем суть очередной претензии?

— В том, что ты меня не слушаешь, внук.

— Неправда, — возразил я. — Перед тобой, деда, практически идеальный младший родич. Я внимаю каждому твоему слову.

— Ага, — усмехнулся он. — Но поступать, насколько я понимаю, все равно будешь по-своему?

— Так точно, — ответил я.

— Нет, Вальдер. Так дело не пойдет.

— Деда, мы с тобой как договаривались еще в Раздорской? Я возвращаюсь в университет и делаю, что хочу. Был такой разговор?

— Да, — подтвердил он.

— Тогда я не пойму, в чем проблема? Ну, показал я себя Москве. Прикончил несколько бояр. И что с того? Ничего порочащего честь и достоинство я не совершил. Даже в мыслях такого нет.

— Тебе надо быть осторожней. Вот, что я хочу тебе сказать, внук. Ты привлек к себе внимание многих опасных людей и добром это, попомни мое слово, не закончится. Тише надо быть, тише.

Вспомнив истории о похождении прадеда в молодости, я усмехнулся и сказал:

— Вот ты меня угомонить пытаешься, дед. Но это звучит не убедительно.

— Почему? — нахмурился он.

— Потому что в чужом глазу соринку видишь, а в своем бревна не замечаешь. Народная мудрость, между прочим. Себя вспомни. Кто целый род врагов сжег? Кто генерала ФСБ в его квартире, при его же семье жестоко казнил? Кто полтора десятка наемников, которые тебя пытались подставить, на столбах вдоль Дона развесил, и они целую неделю висели, туристов на прогулочных корабликах пугали? Кто три года персов кошмарил? А кто большую чистку криминальных авторитетов вместе с Коневыми в Курсе устраивал, и четверть города сжег? Это не я. Все это твои дела, деда. А теперь ты говоришь, что я должен быть тише? Не надо. Я тоже Хортов и, смею надеяться, что похож на тебя в молодости. Только я, по сравнению с тобой, более мягкий, добрый и пушистый.

Максим Петрович махнул рукой:

— Все! Вали! С тобой бесполезно спорить.

— Потому что я прав, — пробурчал я, поднимаясь.

— Не буду тебе больше ничего советовать, — сказал он.

— Обещаешь? — спросил я.

Прадед покачал головой:

— Нет.

— Вот и поговорили.

Я покинул столовую, а через несколько часов старшие родичи уехали. Максим Петрович даже не попрощался, видимо, решил обидеться, а отец зашел. Однако не успел я обрадоваться свободе, как приехал мой «надзиратель», родная бабушка, Алевтина Николаевна, старшая жена деда Федора. Женщина во всех отношениях крайне серьезная и я понял, что в покое меня не оставят. Не мытьем, так катаньем, а постараются направить на «истинный путь». Ну, ничего, меня так просто не возьмешь.