Вы понимаете, что вы говорите, понимаете? — хотел он крикнуть воображаемой собеседнице, но голоса не было, все ведь происходило в нем самом, внутри. — Или вы смеетесь надо мной, или я схожу с ума… Горанчев? Говорил обо мне лучше всех? Горанчев?.. — Она дождалась, пока он успокоится. — Я не понимаю вас! Человек говорит о вас с самым добрым чувством, говорит, какой вы интеллигентный и талантливый, завидует, что не ему первому пришла в голову мысль о канатной дороге. Здесь сыграла свою роль инерция. «Завидую, — так и сказал, — его молодости и смелости». — А он не сказал вам, что энтузиасты вроде меня давно вышли из моды? Что он не выносит типов, которые делают все, только чтоб блеснуть, выделиться, чтобы их похвалили, заметили, отличили! Что подобные романтические порывы ему глубоко чужды! — Васко буквально задыхался. — Он не сказал вам, что там, на объекте, сборище грешников, что и мы сами такие же? Не рассказал, как я набил морду пьянице шоферу, отнял у него зарплату и отдал его жене и детям? Не сказал, что я и ночами не терял времени даром, развлекаясь с техником Верчей, и что он глубоко возмущен моим поведением? Наконец, он не сказал вам о том, что я люблю его жену и она любит меня? Ах, мерзавец!

— Успокойтесь, прошу вас! — Следователь не ожидала подобных признаний и немного смутилась. — Расскажите мне, расскажите подробней о ваших взаимоотношениях с Горанчевым!

— Хм! «Мокрое мыло: сколько его ни хватай, все равно выскользнет», — сквозь зубы пробормотал Васко. Она не поняла: — Простите?

Он снова начал припоминать, рассказывать — для нее и для себя, стараясь не упустить ни малейшей подробности. Он все ей расскажет, все — и о Горанчеве, и об Эвелине… Все…

Последние два дня было невыносимо. Мысль неслась, как необъезженный конь — без дороги, все выше, через реки, горы, по трассе высоковольтки. Истина была там, вся истина. Он знал пока очень мало, только частичку ее, еще не самую важную. Знал, что кто-то ослабил болт… Знал, что невиновен. От одного этого хотелось петь и плясать. Не потому, что он будет освобожден, нет! На нем нет вины в смерти Небебе! Не он убил ее. Но кто? И за что?.. А Горанчев? Скромный, тихий, не любящий риска? Как могло случиться, что он вдруг взялся осуществлять то, что отрицал с такой страстностью? А может быть, именно потому, что теперь уже не было риска? После всего, что случилось, он вдруг понял, что идея Васко реальна и осуществима. Значит, он остался верен себе. Кто-то уже взял на себя всю полноту ответственности, этот кто-то был инженер Петринский. А Горанчеву теперь оставалось сыграть благородную роль верного заместителя, расхвалить его и продолжить то, что он не успел… Стоп, стоп! А если он сразу понял, что идея с канаткой может оказаться ему выгодной? Что получается? Горанчев, значит, был не против идеи, а против того, кто ее предлагал! Почему? Только ли потому, что Петринский стал вместо него главным инженером? Нет, это несерьезно… Из-за Эвелины? Исключено! В тот вечер на веранде Горанчев не мог даже предположить ни их прежнего знакомства, ни глубокого старого чувства, которое, как невидимая антенна, в мгновение связала их с первой минуты той неожиданной встречи и которую они так тщательно скрывали, играя в незнакомцев… Тогда?.. Против чего, в сущности, был Горанчев? Против его молодости, его уверенности во всем, что он делал, короче — против него как человека!.. А может быть, он сам виноват в чем-то? В чем?

Снова он припоминал их спор с Горанчевым при Эвелине, как приказал ему явиться к восьми утра на объект, вспомнил, как тот смотрел на канатку и его отвратительную улыбку — ироническую, снисходительную…

9

После осмотра канатки инженер Петринский послал Горанчева в город за материалами. С письменным распоряжением. Тот взял с собой двух рабочих и Динко. На другом берегу реки, там, где дорога была в порядке, их ждал со своим самосвалом Андон Рыжий. Васко вернулся в лагерь и вместе с Верчей и Горским продолжал расчеты. И тут ему пришла мысль воспользоваться отсутствием Горанчева и сходить в дом отдыха. Он извинился, что устал, а когда все разошлись и путь был свободен, незаметно выскользнул и помчался вниз, через лес… Через час они вдвоем с Эвелиной уже шли от дома отдыха через молодой сосновый лесок — подальше от дороги, подальше от людных тропинок. И не смели остановиться…

Наконец вдвоем! Одни! После шести долгих лет!

Эвелина нервничала. Сперва упрекала его, зачем он пришел, уверяла, что это нечестно: отправил мужа, а сам к ней… Боже мой! Как сладки были ему эти упреки! Долго не могли начать свой разговор, только целовались и молчали, молчали и целовались…

Постепенно она успокоилась, стала рассказывать о своей жизни, о том аде, которым обернулось ее замужество, о бессилии исправить что-либо, спастись от Горанчева. Напрасно Васко допытывался, почему, что ее держит, если она не любит его. Нет, он даже представить себе не может, что за человек Горанчев… В сущности, муж ни в чем не был виноват перед ней; напротив, окружал ее вниманием. Ни в одной их ссоре, ни в одном серьезном недоразумении не был виноват и при этом ни разу не позволил себе упрекнуть ее в чем-либо, не дал хоть на минуту почувствовать себя виноватой… Она пыталась делать глупости, специально поступала безрассудно, выдумала даже роман со своим коллегой по больнице и позаботилась, чтобы это дошло до мужа. Никакого эффекта. Во всем он винил себя: что допустил до этого, что из-за него она позволила себя унизить, согрешить. Что этот грех ни в коем случае не ее грех, она лишь жертва его ужасного характера. Что, если разрыв между ними будет продолжаться, он покончит с собой. Он не мог представить себе жизни без нее, не мог вынести больше ужасной пустоты в душе… Достаточно было расстаться на одну неделю, и он начинал заваливать ее письмами, часто по два-три в день. Пока она однажды не оставила их ему на столе — нераспечатанные, пачкой, в порядке получения… Странно, что многие из ее приятелей возводили его просто в культ. Он был для них образцом, идеалом — такой изысканный, интеллигентный, деликатный. Такой солидный, красивый, подтянутый для своих лет… Она чувствовала, как день за днем в ней растет отвращение к этому полубогу. А не было никакого повода уйти от него…

— В такие минуты мне так не хватало твоей грубости, жестокой откровенности, твоей естественной свободы, твоей мужской силы… Васко! Как я звала тебя, как искала в тебе спасительной опоры! Чувствовала, что тону, гибну, теряю себя, и не было голоса позвать на помощь…

Когда расставались, Эвелина долго плакала. И была счастлива, что может выплакаться перед кем-то, так, чтобы ее не останавливали, не успокаивали, не утешали…

— Разминулись мы тогда с тобой, разминулись! И виновата в этом была только я, одна я!

Васко произнес на это только два слова: «Да, ты!», но они стоили неизмеримо больше любой ласки, любого сочувствия и утешения. Потому что в первый раз кто-то принял ее и ее правду такой, как есть.

Она уходила счастливая и задумчивая. Теперь она до конца выстрадала свой собственный ошибочный шаг и впервые почувствовала себя от всего свободной… Что касается его, он не испытывал никаких угрызений ни перед Горанчевым, ни перед самим собой. Он любил ее, и этим оправдывалось все. Да будь Горанчев хоть сама святость, пошел он к черту! Васко Петринский давно уж отрекся от святых. Его богом был черт рогатый, с хвостом, неукротимый, непокорный!

Уже совсем стемнело, когда он подходил к лагерю. За спиной вдруг послышались шаги, и раньше, чем успел оглянуться, он почувствовал удар по голове. Тропинка из-под ног резко ушла в небо. Закружились кусты и деревья. В ушах раздался неистовый гул, вроде той поднявшейся воды, которая снесла мост… Потом все стихло, исчезло.

Придя в себя, он долго озирался, пытаясь понять, где он и что с ним произошло. Острая боль пронизывала голову. Ощупал рукой лицо — на ладони осталась теплая жидкость. Кровь! Это ощущение придало ему силы, он поднялся и двинулся вверх.

С трудом дотащившись до бараков, без сил упал на скамейку. Верча ждала его и увидела первой. Она закричала. Вышла Стаменка. Они помогли ему войти в комнату, к свету. Аптечка была мизерная. Верча перепугалась, позвала одного из рабочих и отправила его за врачом в дом отдыха. Если врача не окажется, велела привести жену Горанчева. Васко пытался ее остановить, но рабочий уже убежал.

Вскоре пришла Эвелина, теперь уже как врач.

К счастью, рана оказалась неглубокой, удар лишь скользнул по черепу. Эвелина настаивала сразу везти его в город, сделать рентген. Васко уговорил ее отложить до утра. К тому же не на чем было ехать. Он страдал от боли и вместе с тем был счастлив: она беспокоилась о нем!