Рабочий день у Салина с Решетниковым по традиции начался с лёгкого завтрака и чтения сводок новостей. Хороших новостей они не ждали, поэтому в кабинет вызвали Владислава — на тот случай, если новости потребуют экстренных мер.

Салин отложил распечатку стенограммы. Снял очки и, задумавшись, стал полировать стекла уголком галстука.

Решетников все ещё шелестел листками и покрякивал. Протянул руку к столику, сервированному для завтрака, взял печенье, макнул в розетку с мёдом. Громко захрумчал.

— Там в самом деле была пальба? — спросил он у Владислава.

Владислав, неподвижно сидевший на краешке кресла, ожил, как робот, подключённый к сети. Не меняя выражение лица, чётко доложил:

— Да. Спецназ ФСО и группа неустановленных лиц, численностью до десяти человек. Есть убитые и раненные с обеих сторон. Задержано трое нападавших с ранениями различной степени тяжести. Пятеро убиты в перестрелке. Двое покончили с собой.

— Семь трупов? Не похоже на инсценировку, — промолвил Салин.

Владислав чуть дрогнул выцветшими до пшеничного цвета бровями. На его языке мимики это означало: «А кто его знает? Для достоверности и сотни не жалко».

Решетников листками стряхнул крошки, упавшие на колени.

— Эх, ма… Федеральная служба охраны, говоришь, в казаки-разбойники поиграла? Ну, думаю, за дальнейшую карьеру Злобина можно не беспокоиться. Если в ближайшие сутки не добьют, конечно.

— Павел Степанович! — осадил его Салин.

Решетников умиротворяющее замахал рукой.

— Тихо, тихо, друг мой. Я в том смысле, что буду только рад, если ему дадут пожить долго и на пользу родине. Злобин — вымирающий вид. Скоро таких, как он, в «Красную книгу» заносить придётся. И разводить, как этих… Зубров в Беловежской пуще! Методом перекрёстного опыления.

Он бросил листы на стол. Налил себе кофе.

— Санкционированная утечка, — заключил он и отхлебнул кофе.

— Думаешь?

Решетников кивнул.

— Лопухнулись только в одном — недооценили противника. Чуть не угробили беднягу Злобина. Представляешь Игнатия Леонидовича в студии «Эха»?

— Откровенно говоря, нет.

— А пришлось бы старому лису выползать с покаянием. Больше некому, а время не терпит. Вот была бы умора. Игнатий — и вдруг в отставку просится! — Он поставил чашку на стол. — Владислав, друг мой, ты, надеюсь, выставил пост у сервера? Мода сейчас такая пошла, вламываться и сразу же из компьютера файлы выдёргивать.

Владислав молча кивнул.

В моменты кризисных ситуаций в штаб-квартире фонда «Новая политика» у сервера выставлялся отдельный пост. После включения сигнала тревоги выйти из помещения, запертого бронированной дверью, постовой мог, только изъяв жёсткий диск из головного сервера и бросив его в щель лотка на стене. Только после этого размыкались контакты электрозамка, и дверь можно было открыть изнутри. Снаружи дверь открыть было невозможно, даже используя вместо ключа гранатомёт.

Дальнейший путь жёсткого диска знал только Владислав и те особо доверенные люди, которых он отобрал лично.

Салин выбрался из-за стола, прошёлся по кабинету. Тяжело опустился на диван напротив Решетникова. Налил себе минеральной воды. Из кармана достал флакончик с лекарством, вытряхнул на ладонь крохотные белые горошинки. Бросил в рот, морщась, запил водой.

— Фу… Начало завтрака, будь оно не ладно, — пробормотал он. — Кстати, Павел Степанович, ты обратил внимание, что Злобин дважды упомянул некий список лиц, причастных ко всей этой свистопляске?

— Ага. — Решетников усмехнулся. — Хочешь знать, под какими номерами мы в нем значимся? Потерпи, скоро узнаешь.

Салин медленно опустил стакан.

— Типун тебе на язык, Павел Степанович!

День — «Д», время «Ч — 1 час 15 минут»

Волкодав

Громов потянул носом, удивлённо распахнул глаза и уставился на поднос, уставленный крохотными тарелочками со всяческими вкусностями и кофейным сервизом на две персоны.

Мандарин, разложенный на дольки, был похож на оранжевый цветок. И источал он аромат, родом из детства.

В ещё не очистившемся от сна сознании вдруг отчётливо всплыла картинка: отец, вломившийся в двери с последними ударами курантов. От его лёгкого пальто и шапки пахло снегом. Квартирка сразу же сделалась тесной от шума и суеты. Больше всего галдел и суетился он, семилетний Вовка, почему-то решил, что как старший просто обязан помочь отцу успеть к праздничному столу. Сестрёнка просто зашлась счастливым визгом и только зря путалась под ногами. Мать, обомлевшая от неожиданности, прислонилась плечом к дверному косяку. Отец распахнул туго набитый портфель, и на пол хлынули оранжевые шарики, восхитительно пахнущие праздником. Вовка Громов бросился их собирать, сгрёб полными пригоршнями, прижал к груди. Захлебнулся от щекочущего, оранжевого запаха. Он понял, что будет праздник, как у всех, и даже лучше. Потому что его папка самый лучший на свете. Только он может появиться, когда уже не ждут. Слезы сами собой хлынули из глаз…