— Пожилым нужна жизнь. Молодым — золото. Сработает всегда.

— Не понимаю, — спросила Гермиона. — Зачем алхимикам деньги на философский камень, если они знают, что это сказка?

— Да не нужен им этот камень. Они берут деньги и продолжают искать способ связывания атмосферного азота. Или чем там они занимались в 14 веке.

— Дыма без огня не бывает, Гарольд, — помолчав, сказал Невилл.

Я вздохнул.

— Не знаю. Я не верю в изобретения, которые сделал один человек, а потом все остальные семьсот лет пытались, но не получилось. Число учёных растёт. Число знаний растёт. То, что сделал один человек… это вопрос банальной статистики, помимо прочего.

— К твоему сведению, скрипки Страдивари до сих пор не смогли…

— Скрипки Страдивари — это инвестиции, Гермиона. Ты ещё про шесть тысяч шедевров Пикассо вспомни. По сотне в год, без перерыва на обед. Нет нужды повторять уникальные скрипки, потому что сейчас можно делать другие.

— Ты не должен так говорить о гениальном художнике!

— Я о нём и не говорил. Пикассо… наверное, гений, я просто не вижу так, как он. Но к цене картин на аукционах его гений точно не имеет никакого отношения.

— Ты полагаешь, сейчас можно делать скрипки лучше, чем у Страдивари? Почему же тогда…

— Да не лучше же, глухари вы! Другие. Почему, если кто-то написал прекрасную картину, нужно обязательно пытаться нарисовать такую же, но с чуть лучшими пуговицами? У вменяемых мастеров даже мысли такой не возникнет. Только у обывателей…

Я передохнул. Заговорил спокойнее.

— Вообще… мы не о том говорим. Может быть, Фламель и вправду что-то изобрёл. Но точно не эту нелепую смесь: драгоценная жизнь и дурацкое золото.

— Оно не дурацкое, нищеброд! Невилл, не слушай ты его!

Я посмотрел на Уизли. Ну вот что из него иногда выплёскивает? Чем его пичкают?

— А может, — продолжал я, — Фламель нашёл какой-то уникальный артефакт. Не знаю там, с другой планеты или от какого-то древнего народа. И этим артефактом он мог многое сделать. Теломеры нарастить, золотишка наварить… Но это крайне сомнительно.

— Почему?

— Потому что о Фламеле в Париже знает каждая собака. Образно говоря. Его дом сохранился, там ресторан его имени, туда экскурсии водят, и об этой сказке с камнем вещает каждая брошюрка в окрестных переулках. Маглы в энциклопедиях печатают, понимаете? Раструбили, будто скидочную кампанию на Рождество. Эту общеизвестную хрень только в Хогвартсе прячут. Зачем-то.

Я, конечно, преувеличивал. Немного. Просто навёл заранее справки, наслушавшись «секретов» от не умеющих сдерживать голос «заговорщиков».

— Поставьте себя на место Фламеля. У вас появляется это чудо. Что вы сделаете? Прежде всего — никому, никогда, ни даже намёком — не проговориться, что у вас такое есть. И через сто лет — тоже, и через двести. Я не упоминаю дикое палево с Живым эликсиром, там возбудившаяся инквизиция будет лишь замыкать очередь претендентов на игру с бессмертием. Вам хватит одних банкиров. Они целые империи закапывали, что им какой-то…

Я вздохнул. Мне и ставить-то себя на место Фламеля не надо. Та игла на первом уроке — это и есть она. Холодная трансмутация. Сталь из целлюлозы. Гринграсс одна поняла мгновенно то, до чего мне три месяца пришлось доходить своим умом. Поняла и напугала дурака, чтоб не болтал, пока не поумнеет. Надо бы её отблагодарить, и я, наверное, знаю, как.

Одно спасение — тяжёлые металлы требуют дикую прорву энергии. Золото так делать невыгодно. Проще прийти к правильной речке и сказать «Акцио золотой песок».

Я посмотрел на задумавшихся собеседников. И коварно поймал их на выдохе:

— А вам зачем?

— Понимаешь, Хагрид как-то… Эй, это секрет! То есть… не бери в голову. Мы просто так спросили.

— Ваши «секретные секреты» из хагридовой хижины слышны даже у теплиц. Вот…

Я собрался было поведать им о газете с ограблением, которая наверняка уже презентована новому коллективу, но внезапно замер. В голове со щелчком сложился ещё один паззл. Неуж-то так просто?

— Так это что же, — уставился я на Рона. — Вы меня по колдографии из газеты искали?

Рон непонимающе вылупился с открытым ртом. Остальные тоже были сбиты с толку.

Я хлопнул по столу и рассмеялся. Ну и начальство у тебя, Хагрид. Есть там, говорит оно, мальчик в очках, проведи его в Косой, купи сову… Мальчик есть, очков нет. Ну-ка живо надел очки! Глаза сослепу не щурь, тебя для газеты снимают.

— А колдография-то чёрно-белая… И то, что шрам намалёван, а глаза давно уже не зелёные, вы не знали.

Я едва удержал на языке «вам не сказали». Газета вышла на следующий день, так что копию колдографии кто-то дал рыжей семье заранее. Чёрно-белую, ибо цветную камеру в руках не поносишь — и почему-то уже отретушированную для публики. Головотяпы. Но палиться мы не будем, произнесено вслух только то, что общеизвестно.