— Сколько стоит поцеловать тебя в другие губы?

Несмотря на то, что он был абсолютно серьезен, и эта мысль заставляла мой клитор пульсировать, я выдавила смешок.

— Нисколько. Спокойной ночи, Раф. Спасибо за ужин.

Он стонет, опуская подбородок мне на колено.

— Не будь такой упрямой маленькой негодницей. Хотя бы поспи в машине, — я качаю головой, неловко протягивая руку за своей сумкой. — Ну а что еще ты собираешься делать? — он смотрит на окно моей гостиной так, словно это его злейший враг. — Ты не будешь спать. Собираешься сидеть и играть в шахматы с тараканами всю ночь?

Нет, я собираюсь мастурбировать и представлять, к чему бы все это привело, если бы была слабовольной, а затем притворяться, что смотрю двадцать серий «Друзей», на самом деле потакая навязчивым мыслям о каждой детали вечера.

Конечно, я ему этого не говорю, а также не отвечаю на его оскорбления по поводу моей квартиры.

— Звучит как идеальный вечер.

— Я буду припаркован здесь всю ночь, если ты передумаешь.

Я поворачиваюсь и открываю дверь. Когда прохладный воздух врывается внутрь и обдает меня холодом, рука Рафа хватает меня за запястье. Я оборачиваюсь, ожидая последней мольбы, но встречаю его крепко сжатую челюсть.

Его глаза смотрят на меня, что-то уязвимое танцует за серьезным выражением его лица.

— Просто скажи мне, что у меня есть шанс, Куинни, — его большой палец скользит по моему пульсу. — Это все, что мне нужно знать.

Мое сердце срывается со своей оси и бьется где-то над пупком. Я смотрю на него в ответ, впитывая его задумчивый взгляд и каждую резкую черточку его лица.

Эмоции грозят задушить меня, но я этого не допущу. Во всяком случае, не в машине Рафа. Я беру из его кошелька причитающуюся мне сумму — плюс еще немного на чаевые, конечно — и бросаю его в подстаканник.

Я смотрю на него, пока отвечаю на его вопрос.

— Я сказала тебе выбрать свой путь в ад, Раф, — тихо говорю я. — Не моя вина, что ты выбрал длинный путь.

Его пристальный взгляд обжигает мне спину, когда я перехожу дорогу и исчезаю в своем многоквартирном доме.

Глава двадцать шестая

Визг Рори заполняет ее гардеробную.

— Не так туго. Святой гусь, ты держишься за пряди, как неандерталец.

Я встречаю ее взгляд в зеркале туалетного столика.

— В прошлый раз ты сказала, что слишком свободно. А теперь слишком туго. Может быть, проблема в твоих спутанных волосах.

Она действует впечатляюще быстро, хватает расческу с комода и тянется назад, чтобы ударить ею по моим костяшкам пальцев. Я шиплю, дергая ее за непослушную косу.

— Если бы ты был кем-то другим, брат, я бы сломал тебе пальцы.

Я бросаю небрежный взгляд в сторону двери, где Анджело стоит, прислонившись к косяку, с таким же кислым выражением лица, как и его голос.

— В любом случае, я чуть не потерял их в птичьем гнезде твоей жены.

Рори расплетает косу и взъерошивает кудри.

— Завтра в это же время?

— К сожалению.

Я подмигиваю ее отражению, а затем бросаю ее резинку для волос на туалетный столик. Выражение лица Анджело сменяется весельем. Я чувствую, как оно преследует меня, когда надеваю куртку и наклоняюсь, чтобы почесать Мэгги за ушком на прощание. К тому времени, как он выходит в коридор, чтобы дать мне пройти, это самодовольство начинает раздражать меня.

— Лучше скажи это сейчас.

У него хреново получается прятать ухмылку за тыльной стороной ладони.

— Что?

— Какое бы остроумное замечание ты ни приберег до того момента, когда я буду на полпути вниз по лестнице, скажи его сейчас, пока ты в пределах досягаемости моего правого хука.

Он поджимает губы.

— Ни хрена я не собирался говорить.

— Хорошо.

Но этот ублюдок — лжец, потому что я в трех шагах от прихожей, когда его грубый голос преследует меня.

— Прошло уже три недели.

Я медленно останавливаюсь, уставившись на розовые блестящие сердечки, свисающие с люстры. Очевидно, Рори так весело провела время, украшая дом к Рождеству, что она приступает к празднованию Дня Святого Валентина на две недели раньше.

— Я в курсе, — выдавливаю я из себя.

— Три недели — долгий срок, чтобы быть подкаблучником, не так ли?

Раздражение скользит по моим нервам, но больше потому, что знаю, что он не ошибается.

Три недели пресмыкательства. Три недели прозябания в чистилище искупления, играя в игру, правила которой знает только Пенни. Три недели, проведенных с ней на свиданиях, платя сто долларов — плюс чаевые — за каждый поцелуй. Три недели смотрения на окно ее гостиной через дорогу всю ночь, каждую ночь, на случай, если она передумает по поводу того, чтобы не спать в моей машине.