— Жалею, что я не казачий сотник…

— А что было бы, прошу пана? — вскипел Жолкевский.

— Я имел бы право достойно ответить пану гетману.

К счастью, в это время открылась дверь и на пороге появились две хорошенькие девушки-горничные, а за ними — сама хозяйка.

Жолкевский промолчал, бросив свирепый взгляд в сторону сотника.

Пани канцлерова поняла несвоевременность своего прихода и опять исчезла. Одна из девушек проговорила:

— Милостивая пани Барбара приказала просить ясновельможное панство к столу.

Замойский подчеркнуто любезно пригласил сотника и пошел вслед за ним в столовую.

3

Пани Замойская переоделась в праздничный кунтуш, шитый золотом по голубому бархату. Сотник на миг задержался в дверях, любуясь хозяйкой.

— Прошу, прошу панство к столу… — промолвила графиня, довольная собой.

Замойский, приняв задержку сотника за светский жест учтивости, вспомнил, что не познакомил его со своей женой.

— Уважаемый пане сотник, разрешите представить вам мою супругу пани графиню Барбару. А это, — с притворной вежливостью обратился он к жене, — это ясновельможного пана воеводы киевского, маршалка земли Волынской, князя Острожского слуга, пан сотник..

Гость, придерживая левою рукою кривую, украшенную серебром турецкую саблю, а правую приложив к груди, низко поклонился графине и ясным голосом докончил аттестацию, данную его особе:

—.. Сотник гусарского полка Северин Наливайко.

Пани еще приветливей улыбнулась.

— Рада, рада, пожалуйте! — и протянула руку.

Жолкевский опередил сотника и, схватив трепетную ручку графини, припал к ней долгим поцелуем. «Не схитришь — жизнь прозеваешь», — было у гетмана символом его шляхетской веры. Он даже не сердился, когда еще покойница Гржижельда говорила: «У пана Стася два языка: одним бога хвалит, другим дьяблу пятки лижет».

Наливайко круто повернул к столу, остановился и окинул взглядом столовую. Она была так же нова, как и гостиная, но со вкусом украшена лучшими образцами итальянской живописи.

Опершись на высокую спинку стула, Наливайко рассматривал прекрасную копию с портрета жены флорентийского патриция, Монны-Лизы. В сердце все еще клокотал гнев на наглость гетмана, а законы вежливости предписывали говорить комплименты хозяину, хвалить его вкус в живописи.

Захотелось показать себя не простым казачьим сотником. Что автор Монны-Лизы был итальянец, это Наливайко хорошо помнил. Когда-то в киевских покоях князя Константина сотнику пришлось видеть не хуже выполненную копию этого портрета, но он запамятовал имя автора и историю картины. Вон в ряд висят полотна знаменитого Андреа Мантеньи, далее «Святое семейство» Перуджино… И выпалил:.

— Хорошо передано. Сандро Ботичелли… — и покраснел, сообразив, что ошибся.

Канцлер Замойский счел совершенно естественным, что какой-то там украинский сотник хочет, но не может показать себя образованным шляхтичем. С Яном Замойским, — размышлял канцлер, — трудно тягаться даже настоящим шляхтичам польской крови. И, прозрачно издеваясь, он будто подтвердил:

— Верно, верно, Сандро Ботичелли был учителем Леонардо… Влияние, разумеется, заметно, хотя оба мастера совершенно самобытны…

Наливайко понял эту — пусть и очень тонкую — издевку, и она обидела его. Его образование под руководством брата Демьяна, его воспитание при дворе Острожских, его положение доверенного слуги — все это ставило его в ряды людей особой категории. Какой именно — он еще не мог точно определить, но вполне ясно и с горечью в душе понимал, что категория эта считается гораздо более низкой, чем шляхта, дворяне. Как молния мелькнуло воспоминание: ведь и там, у себя дома, у своих «единокровных» господ, — то же самое. Там он нужен князю как исключительной ловкости и аккуратности исполнитель, здесь его терпят только как высокого посла.

И ему захотелось созорничать, хоть немного сбить гонор с этих чопорных панов. Он использует если не естественное право свое на человеческое достоинство, то условное, но еще более сильное для этих официальных людей, исключительное право посла.

Сотник непринужденно рассмеялся в приветливое лицо хозяина и круто повернулся к графине. Такою веселою ее не видел Замойский за несколько месяцев супружеской жизни. Жолкевский назойливо вертелся около графини, чтобы помешать ей заговорить с сотником.

— Не скучают ли там мои гусары, пане гетман? — неожиданно и намеренно громко спросил Наливайко у Жолкевского.

Вое замолкли. Вопрос был дерзок и оскорбителен: ведь Жолкевский здесь не дворецкий у пана канцлера, а высоковажный гость, как и Наливайко. Воспользовавшись минутой молчания, сотник, как ни в чем не бывало, прибавил:

— Пожалуйста, вельможный пане гетман…

Это перешло уже все границы. Жолкевский оставил графиню и двинулся к сотнику, не скрывая своего гнева. А сотник, будто и не заметив этого, спокойно повернулся к графине: