Вадим не считалсебя воином, но и трусом быть не хотел. Не зная, на что решиться, он упал на колени прямо посреди пыльной вековой дороги и стал молиться. Его начала колотить дрожь, сердце стучало, словно пытаясь выпорхнуть из его груди и скрыться в небе. Он боялся, он смертельно боялся смерти.

— Мама, мамочка, спаси меня, спаси!

Но природа оказалась к нему глуха: нет здесь ни матери, ни отца, он один, совсем один, жалкий, слабый неумеха. И когда он уже почти сломался, почти решился бежать, несмотря на весь позор, перед его глазами вдруг вспыхнули голубые детские глаза.

— Возьми меня с собою!

Он вспомнил Агафью, как она доверчиво прижималась к нему, прося защиты, как беспомощно смотрела, надеясь на его снисхождение. Если он струсит, то беда придёт и туда. Он струсит, струсит другой, третий, а от судьбы не уйдёшь, либо ты станешь сильнее, либо умрёшь. И ладно бы только он, умрут и другие, которых не защитит больше никто, наверное.

Душевная борьба, что происходила в его сердце, тронула чашу весов, на одной из которых лежала огромная глыба страха, а на другой… На другую упала лишь одна маленькая, виртуальная слезинка ребёнка, которому он помог. Да и как он посмотрит в глаза кузнецу, если сбежит, он здесь и так чужой, и не с предательства следует начинать. Но где взять силы побороть страх?! Вадим упал на колени и принялся истово молиться вслух.

— Отче наш, сущий на небесах… Помоги, помоги, помоги! Дай сил мне, дай мужество, подскажи, подскажи, подскажи…

Слёзы текли по его лицу, рот дрожал и кривился в судороге страха и страдания. А он всё никак не мог ни на что решиться. Бежать или спасать! Спасать или бежать! Вот крик Петра взвился на высокой ноте и резко оборвался.

— Боже, помоги! Дай силы! Дай мне силыыыыы!

Резкий порыв ветра взъерошил верхушки деревьев, зашумела листва, и наступила тишина. Никто не отозвался на его призыв. Лес равнодушно молчал, занятый своей привычной жизнью. Каждый человек делает свой нравственный выбор сам. И никто другой ему не указ, даже высшая сущность!

Вадим опустил голову, посмотрел на землю. В густой пыли дороги боролись муравей и гусеница. Гусеница была и больше муравья, и сильнее, но муравей не уступал, непрерывно кусая её и стараясь обессилить. Вадим с тоской взглянул на дальний поворот дороги, которая вела в Пустынь.

Что же, он не видел другого выхода, кроме как идти на помощь. Начинать новую жизнь с предательства не хотелось. Предательством не купишь ни жизнь, ни славу, да и деньги, в числе пресловутых тридцати сребреников, быстро закончатся. А дальше что? Он ведь не дурак, всё понимает. Всё или ничего!

Он поднялся из пыли, с тоской ещё раз обернулся назад и, больше не оглядываясь, потопал вперёд. Подобрав утерянный лапоть, нацепил его на ногу и уже быстрым шагом направился к месту боя. Вновь зашумел ветер, играя листвой и хвоей, а на Вадима снизошла благодать. Он понимал, что идёт умирать, понимал, что это глупо, понимал, что можно не идти, но повернуть назад уже не мог.

С каждым шагом его решимость крепла, а все прежние желания и мечты постепенно растворялись и утрачивали всякий смысл. Какая уж там Снежана, что растаяла давно и безвозвратно. В принципе, ему было глубоко наплевать и на Елизара, и на Петра с Сергеем. Но вот что-то не давало ему покоя и ныло в области сердца. Трусом помирать и предавать как-то было не в его правилах, пусть и весьма малых.

Не по-русски это как-то. Сам погибай, а товарища выручай. Руководствуйся, прежде всего, совестью, а потом уж выгодой. Выгода тоже имелась, в случае успеха. Вот только Вадим отдавал себе полный отчёт в том, что воин из него никудышный. Он слаб, он убог, он трус!

Нет, он не трус. Вадим шмыгнул носом и, сжав зубы, уверенно пошёл вперёд, уже ни о чём не думая. На его мозг опустилось полное осознание ситуации, в которую попал, и теперь ум лихорадочно искал выход из непростого положения.

Довольно быстро Вадим вернулся к месту боя и увидел всю развернувшуюся картину. Петра нигде не было видно, а Сергей барахтался на земле, слабо отбиваясь от бесноватого, который колол его кинжалом. Одного бесноватогоуже упокоили, и он валялся распластанной тушей на небольшом бугорке, а вот второй все ещё клацал зубами,валяясь на земле без отрубленных бердышом ног, с ненавистью зыркая на кузнеца.

Трое бесноватых теснились перед Анисимом и Елизаром, которые стояли спиной к спине, сжимая в руках бердыш и топор. Стараясь не производить резких движений, Вадим стал подкрадываться к сражающимся. Он догадывался, что мертвяки реагирует либо на звук, либо на движение. Но времени оказывалось слишком мало, чтобы незаметно подкрасться. Решив, что быстрота и натиск — это его единственное преимущество, Вадим выпрямился во весь рост и кинулся вперёд.

На ходу замахнувшись кистенем, он раскрутил его и резко ударил бесноватого. Гирька с треугольными наростами ударила в предплечье ходячего трупа. Оно хрустнуло, но это ни к чему не привело. Бесноватый оказался по-прежнему жив, то есть, никак не отреагировал на травму. Бросив терзать свою жертву, он оглянулся и ощерился, показав длинные, чуть ли не звериные клыки.

Вадима обдала невообразимая вонь. Вспомнился мертвяк, которого он упокоил в лесу. Дальше Вадим действовал по наитию. Он ощутил длину цепи и тяжесть смертельного груза на конце её, сделал шаг в сторону и, с оттяжкой раскрутив цепь, ударил что есть мочи по черепу монстра.