— Само вспоминается, другой раз так сожмёт, что мочи нет.

— Гони кручину прочь, сожрёт. А чтоб легче было, спроси свою бабу: хочет она назад или нет, моя — так ни в какую. Хоть и не говори. У меня были ещё в дороге, когда шли, сомнения, а вот теперь не хочу никуда. Глянь-ка: всё справно, теперь сам своей судьбой рули. Я на следующее лето поставлю кузню, буду грусть-печаль молотком отгонять, а ты хотел мельницу сделать. Будет лето, ищи место — и за работу. Помощь нужна будет, подсоблю, глядишь, и прирастём к месту.

— Прав ты, Антип, умом я тоже понимаю, но находит иногда.

— Я чего хотел сказать: нам надо новоселье справить, а иначе добра не будет. Самогону нагоним и всей деревней отметим. Надо праздники делать, а то скиснем.

— Я не против, Егора Петровича позовём, Комова — как-никак, а люди неплохие оказались.

— Само собой, надо спасибо сказать. У тебя дома тепло? Печка не дымит? — вдруг сменил тему Антип.

— Тепло. Ещё и холодов не было, печка топится, Мария хвалит, когда хлеб стряпает.

— Маленькую поставил печь?

— Поставил. Протапливал раз.

— Ладно, Бог не выдаст, свинья не съест. Перезимуем как-нибудь, а на другую зиму веселее будет. — Антип закончил убирать снег и направился домой.

— Антип, тебя Егор Петрович звал на крестины? — крикнул вдогонку Трифон.

— Он всех звал, — ответил сосед.

— Пойдёшь?

— Что значит — пойдёшь? — остановился Антип. — Разве ты не пойдёшь?

— Пойду. Я пойду.

— Чего это ты захандрил, сосед? Не пойму тебя. Много тебе встречалось таких людей в жизни? Он тебе уважение показывает, а ты какую-то ерунду несёшь.

— Да не по себе как-то. — Трифон тоже пошёл домой.

— Ты и не думай ничего, не придёшь, знать я тебя не знаю и здороваться не буду.

— Ладно. Сказал, приду, чего ещё говорить?

Крестины прошли шумно. Были все камышлеевцы и Комовы из Туманшета, и выпито было изрядно. Фрол Погодин хорошо ладил с гармошкой: люди пели и плясали, словно стряхивали всю усталость за прошлые годы. Женщины возились с малым Фёдором, выискивая сходство с отцом и матерью. Говорили о своём, радуясь новой жизни, давали советы молодой матери. Все были, словно одна семья.

— Петрович, дай я тебя расцелую, — говорил подвыпивший Антип. — Уважаю и люблю! По-человечески делал дело, без обмана, зови, если что, я за тебя кому хошь растолкую правду.

Каждый из новосёлов говорил добрые слова, которые были не только ради такого случая, а шли от сердца.

Разошлись уже ближе к полуночи. Ещё долго слышны были нестройные песни новосёлов, медленно поднимающихся в деревню. Уже и собаки залаяли в деревне.

— Надо же, настоящая деревня. И песни тебе, и собаки лают, — сказал подвыпивший Егор.

На душе было светло и спокойно от хорошо сделанного дела, от уважения людей, которых ещё полгода назад не знал, даже не подозревал об их существовании. И, конечно, оттого, что у него родился сын, наследник! Оттого, что у него самая лучшая жена, с которой ему, Егору, легко и хорошо, оттого, что всё идёт своим чередом ровно, без всяких потрясений, оттого, что дело у него налажено и приносит неплохой доход. Миллионщиком не станешь, конечно, но всё в доме есть, и на чёрный день отложено.

Через месяц прибыла комиссия. Вместе с Ручкиным приехали ещё два человека. Появились они к вечеру, когда уже темнело. Егор вышел во двор на лай собак. В ворота, которые не закрывались ни зимой, ни летом, вкатилась кошёвка, запряжённая ладным жеребцом. Хозяин сбежал с крыльца, подхватил за узду коня.

— Доброго здоровья, Егор Петрович, — раздался знакомый голос Ручкина. — Встречай гостей.

— Здравствуйте, здравствуйте! Добро пожаловать! Как добрались в наши Палестины?

— Ох, и далеко же вы забрались. Ехали, ехали, едва доехали, мои сотоварищи совсем замёрзли.

— Так чего сидите, прошу в дом, там натоплено, тепло, у хозяйки и приветить чем найдётся. Давайте, а я пока жеребца пристрою, он тоже притомился.

Егор отдал повод работнику, жившему при доме с тех пор, как родился сын. Помощь Насте нужна всегда: печку натопить, воды с реки принести. Егор взял в работники одинокого мужика неопределённого возраста, но в делах расторопного. Никола, так звали работника, взял повод и ждал, пока приехавшие вылезут из кошёвки и заберут свои сумки.

— Ну, здоров ещё раз. — Ручкин обнял Егора. — Видели твою деревню, правда, так, мимоходом, но стоят дома, из труб дым столбом. Порадовал, Петрович, ой, порадовал! Ладно, все дела завтра, а сейчас веди греться.

Гости вошли в дом. Когда они разделись, Егор усадил их поближе к разогретой печи.

— Здравствуй, хозяюшка, — сказал Илья Ильич, обнял Настю, как старую знакомую. — Похорошела-то как! Ну, где наследник, показывай.

Посмотрев на ребёнка, сучившего ногами и пускавшего пузыри, он достал из кармана серебряный крестик на цепочке, маленькую ложечку, тоже из серебра, и блюдце с кружечкой. Всё было серебряное. А матери Ручкин подарил золотые серёжки с ярко- зелёными камнями.