Чан Гэн протянул руку, ухватился за край кровати и сумел подняться.

— Мы не можем заставить людей активно использовать ассигнации, а не хранить их дома. Но если какой-нибудь купец откажется их принимать, то это тяжкое преступление, караемое смертной казнью. Завтра пересчитай все ассигнации в доме Ян Жунгуя и купи на них у богатых купцов зерна и хлеба для беженцев. Поглядим, кому хватит наглости наплевать на императорский указ... Возьми с собой нескольких солдат из Северобережного лагеря, понял?

Тут Сюй Лин наконец разгадал его план. Янь-ван при помощи угроз собирался заставить людей признать ассигнации Фэнхо валютой, равноценной золоту и серебру. Начать он планировал в Цзянбэе, а затем распространить практику на всю страну.

Никто, включая влиятельных купцов, про которых говорили «сытый голодного не разумеет», не желал обидеть императорский двор. Поэтому им ничего не оставалось кроме как, проглотив свою гордость, согласиться и оставить ассигнации после сделки пылиться дома или же изо всех сил стараться превратить их в настоящее золото и серебро.

— Нужно их подтолкнуть, — слабым голосом прошептал Чан Гэн. — Пусть старший брат Чжунцзэ как наместник Лянцзяна издаст новый указ. Если некий крупный или мелкий торговец без всякой на то причины откажется принимать ассигнации Фэнхо, на него можно подать жалобу правительству Янчжоу. Если донос подтвердится, виновника изобьют палками, а за повторное нарушение немедленно бросят в тюрьму.

Сюй Лин поспешил исполнить приказ, поскольку был хорошо знаком с методами Его Высочества Янь-вана: «Там, где лучше проявить великодушие — прояви великодушие; там, где лучше проявить жесткость — прояви жестокость». Правда, не успел он до дверей дойти, как Чан Гэн резко окликнул его:

— Минъюй.

Сюй Лин обернулся.

Лицо Чан Гэна утратило суровость, и в мгновение ока он превратился в мягкого и благовоспитанного принца:

— Всё зависит от тебя.

— Что Ваше Высочество имеете в виду? — растерянно спросил Сюй Лин.

— Боюсь, мне придется немного здесь задержаться. Я не смогу сопровождать тебя в столицу. Поэтому прошу передай мое прошение Императору.

Слишком много всего произошло и пока лучше на время отступить. Сейчас самое подходящее время, чтобы под предлогом ранения уйти с влиятельного поста.

К несчастью, простодушный господин Сюй не понял намека. С серьезным видом он сложил руки в поклоне и согласился:

— Конечно, Ваше Высочество серьезно ранили. Вам следует лучше заботиться о себе. Хорошенько отдохните, а ваш подчинённый пока уладит все дела. Если возникнут трудности, ваш верный слуга вновь обратится за советом.

Чан Гэн засмеялся, заметив, что его не так поняли, но не стал объяснять, а махнул рукой и отпустил своего помощника.

Уже в дверях Сюй Лин встретился с Аньдинхоу и остановился, чтобы его поприветствовать.

Гу Юнь вежливо кивнул, и они разошлись. Неожиданно Сюй Лин замер, как громом пораженный. За спиной Гу Юнь прятал золотисто-желтую ветку османтуса. Приятный сладкий запах ударил в нос.

Сюй Лин проследил за тем, как маршал с цветком в руках направился к Янь-вану. В воздухе до сих пор стоял запах османтуса, Сюй Лин утер нос и восхищенно подумал: «Маршал Гу так заботится о Его Высочестве».

Гу Юнь вошел в комнату и закрепил цветы над пологом кровати Чан Гэна.

— Там османтус распустился. Когда столько времени валяешься в постели, с тоски помереть можно. Тебе же нравится этот запах?

Чан Гэн не сводил с него глаз.

Гу Юнь посмотрел на него в ответ и спросил:

— Куда это ты смотришь?

Чан Гэн вытянул руку и потянул Гу Юня к себе. Тот же боялся потревожить его раны. Он наклонился и взял Чан Гэна за руку.

— Разве я не велел тебя лежать смирно?

Чан Гэн не унимался и схватил его за одежду, притягивая ближе.

— Цзыси, мои раны так болят.

— ... — Гу Юнь глухо произнес: — Отпусти, меня тебе не одурачить.

Получив ранение, Янь-ван потерял всякий стыд. Когда они оставались наедине, на уме у него было только одно — «мои раны так болят, поцелуй меня».

... Правду говорят, что усугубляется именно та дурная привычка, которой чаще всего потворствуют.

Гу Юнь щелкнул Чан Гэна по лбу, а затем отошел, чтобы сменить одежды.

Глядя на тень за ширмой, Чан Гэн сорвал с веточки цветочный бутон, положил в рот и начал задумчиво жевать. После чего, опираясь на деревянную трость, поднялся на ноги. Пока он не в силах был нормально выпрямиться и ковылял до стола мелкими шажками. Наконец он смочил кончик кисти в туши, развернул лист бумаги и занялся отчетами.