Сам я писать ничего не хочу – мне надоело ходить под конвоем.

Вы думаете, это только здесь так? Везде так. Я послал письмо старому товарищу по партии. В Америку. Наклеил красивых марок. Он ответил. В конверте – фотография моего письма. К маркам с портретом Ленина – стрелки. Значит, я там что-то нарушил.

Представьте себе, я, старый дурак, впервые увидел Ленинград в шестьдесят пять лет. Слава богу, свободный. Слава богу, денег хватает. Я поселился в гостинице. Нанял в туристском бюро экскурсовода и платил, как за целую экскурсию – пять рублей в день и мое питание. Это было чудо!

В Вене я бывал три раза. Уже в семидесятые годы. Ни разу не мог выдержать до конца. Уезжал раньше. Неприятная атмосфера. Вена мало переменилась. Прибавились новые районы – двадцать второй, двадцать четвертый. Немного застроили мой любимый Венский лес. Но его испортили автомобильные дороги! Сейчас там сплошной бензин. Я с трудом нашел тропинку, по которой мы с рюкзаками ходили на Леопольдсберг. Венский лес это горы! Это в кино показали парк, и все поверили. “Большой вальс” сняли в Америке!

И вы знаете, я, старый дурак, впервые увидел Вену. Смотрю на Национальную библиотеку – какая красота! Я в ней два с половиной года писал диссертацию, а не видел. Собрания, партийная работа – вы понимаете. Только теперь я увидел, какой это красивый город. Вы были в Вене? Ну, как же! Каждый человек должен увидеть три города: Ленинград, Вену и Париж. И есть три города-хама: Берлин, Лондон и, извините, Москва.

1980

P. S. Уже без значка.

– У нас с женой квартира. Две комнаты. Двадцать восемь метров. Дом блочный. Ехать на электричке. Нам сказали: Авария на трассе, а ваш дом в стороне. Никто за него не отвечает. Будете всю зиму без отопления. – Это же ужас! Мне ничего, для меня здесь субтропики. Я спал у костра в тридцать градусов мороза. Но у меня больная жена. Я не знаю, куда ее поселить на зиму.

Я хотел купить квартиру. За свои деньги. Мне предложили Выхино, Чертаново. Потом Бескудниково. Я говорю им: – Это не Москва. – Они говорят: – Лианозово уже Москва. – Я отказался. Они говорят: – У вас несерьезные намерения. – И вычеркнули меня из списка.

У меня в гостях был секретарь австрийской компартии. Он написал в советское правительство: ветеран революции живет в ужасных условиях. – Ему ответили, что не могут предоставить мне квартиру. Они ему показали, сколько он стоит.

Вы хотите со мной говорить. А я не хочу с вами говорить. Зачем? Вы тоже знаете много, чего я не знаю. Мне это не интересно. Поймите меня, я устал. Для меня отдых это запереть за собой дверь. И голой бабы не надо. Мне восемьдесят лет. Я сижу и думаю про свою жизнь. Я всю жизнь делал не то, что надо. Подполье. Литературная работа. Золотой значок. Я всю жизнь делал плохо. Оскорблял людей. В двадцать лет я редактировал газету “Готтлозе Югенд”, “Безбожная молодежь”. Я был мальчишка, дурак и хотел учить людей, которые были умнее меня. Сейчас я завидую верующим – у них есть опора в жизни.

1984

P. P. S. Недавно мне сказали, что он потерял жену, долго болел, лишился ноги и все-таки уехал в нелюбимую Австрию.

1993

Старый оборванный Эрьзя со старой облезлой собакой – немой сторож при складе своих скульптур. Я жил рядом, он привык ко мне и моим, мы его разговорили.

– Степан Дмитриевич, это Христос?

– Нет, это я. Я в мордовской рубахе ходил – длинная, белая. Итальянские женщины набожные. Вечером пойдешь – кричат: – Исус Христос! Исус Христос! – и ручку целовали. В Италии. Я после пятого года сбежал. Чтобы не арестовали. К Трубецкому. Я по его классу в Живописи-ваяния числился. Он тогда Александра Третьего делал. Так что учился я у Волнухина. Хороший был человек. В Гражданскую войну я его до Геленджика довез. На моих руках умер…

– Вы до революции не совсем уезжали? И вернулись?

– В четырнадцатом году. В четырнадцатом все возвращались. Приехал – и под надзор. Революционер… Революция меня и освободила. Я был главный организатор общества художников. А когда Ленин приехал, нас из Кремля прогнали… Я уже тогда очень известный был. В музеях много работ, очень много. Все разбили.

– Кто разбил?

– Кубисты. Футуристы. В Баку остались “Нефтяники”. Говорят, есть еще Ленин в Батуме. Я не видел.

– А в Москве что-нибудь ваше стояло?

– Больше в Екатеринбурге. Памятник Парижской коммуне. Памятник революции. Марксу. Уральским коммунистам… Разбили. Из одного потом бюсты делали. Из тела. Я до дерева в мраморе работал. Такого хорошего мрамора нигде не видал. Меня из-за него чуть не расстреляли. Пришла бумага: разведать мрамор. Им надо кусочки привезти, а я разработку затеял. Начальник мне говорит: – Ответишь!

Эти начальники – им только бы по ресторанам. А нам есть было нечего. Ну, мне повезло. Встретил мой в ресторане над озером начальника из Москвы. Говорит: – Есть у меня такой Перзя. Самовольничает. Из-за границы приехал, по-русски говорит плохо. Хочу его расстрелять. – А тот ему: – Какой Перзя? Может быть, Эрьзя? Если Эрьзя – это самый хороший человек.

Эрьзей меня еще товарищи по университету прозвали. У них было имение против нашего села. Вот тут на картине. Я по памяти нарисовал. Да… Они мне и кричали: – Эрьзя, принеси ногу! Эрьзя, принеси руку! – Там ступенечки маленькие. Темно. Освещение – не электричество. А внизу трупов масса. Они и боялись. А мне что?..

Начальник за мной мальчишку послал, чтобы сию же минуту. Я спешу, ноги подсекаются. Думаю, крышка. Он в дворянском клубе. Зал такой большой. Он в самом конце. Встал из-за стола, сам идет мне навстречу.