Они до сих пор превозносят этого, извините, поганца Святослава. Вот, дескать, пример истинного патриота. Говорят: Святослав – киевский князь. И не задумываются, что он киевский городской князь, а не князь всего Киевского княжества. Всем княжеством правил Рюрик. Этот Святослав по всей Руси раззвонил и половцам сообщил о походе Игоря – чтобы они могли собрать силы. И подумайте – как Игорь держался! Это неслыханно в истории войн – двое суток! Никакой Дарий, Кир не могли продержаться более суток, а Игорь мог!

Я удивляюсь, как они только читают – там же прямо написано, что после побега Игорь приехал в Киев – но не к Святославу в Софию, а к Рюрику, своему другу, на взвоз, в Пирогощу. Там так и написано. И в летописях говорится, что через три года после возвращения Игорь женил сына на дочери Рюрика.

1979

Длинная улица пригорода. Где тут дом с журавлем и фигурками?

Горбылевые заборы расступаются, перед нами палисадничек в метр высотой. Он сплошь из одинаковых гипсовых пионеров. Белые, золоченые, раскрашенные под натуру, они отдают честь и нехорошо склабятся. Над крышей дома – аист в гнезде, тоже как настоящий. За коваными воротцами огромная зеленая лягушка, под разинутым ртом на брюхе: ПОЧТОВЫЙ ЯЩИК. За лягушкой черный крылатый дракон, из огнедышащей пасти – водопроводный кран.

В овалах между окнами четыре головы. Старушечья – в мелких морщинках теряются мельчайшие черты лица: ГОРЕ. Мужская с жесткими пучками волос, неприятно вытянутая: НЕДОУМЕНИЕ. Стариковская, тучная, запрокинутая, с раскрытым ртом, из которого вываливается толстый язык: ДОВОЛЬСТВО. Необыкновенно прекрасная, с правильнейшими чертами и залихватскими усиками: без подписи.

Из-за колонн портика с бьющейся на ветру скакалкой показалась девочка – чуть не спросили, дома ли хозяин, – гипсовую, раскрашенную. Такого же рода собака лежала на крыльце, неизвестно какого – в конуре. Из дверей нам навстречу вышел коротконогий человек с необыкновенно прекрасными чертами лица и залихватскими усиками.

Мы спустились на три ступеньки вниз, в мастерскую. В ней было так много работ, что в яркий день окон в стене и потолке не хватало. Полукругом на высоковатых каннелированных колоннах стояли бюсты: Гостовский Ленин. Хозяин, молодой, прекрасный, задумчивый, правая рука изящно уперлась в щеку, с левой на указательном пальце свисает настоящая палитра: МЫСЛЬ ПРЕРВАЛА РАБОТУ. Еще один такой же Ленин. Хозяин с перекошенным лицом и подвязанной челюстью: АХ, КАК БОЛЯТ ЗУБЫ! Опять Ленин. Снова хозяин, сияющий, с галстуком-бабочкой: ЗУБЫ ПРОШЛИ! Новый Ленин. Ощерившийся пионер с книгой: ЖАЖДА ЗНАНИЙ. Последний Ленин. В углу на железной офицерской раскладушке первой мировой войны под суконным походным одеялом – белый хозяин, но волосы почему-то рыжие, хотя в натуре – как смоль. К одеялу английской булавкой бумажка: УСНУЛ ВЕЧНЫМ СНОМ.

– Смотрите, как натурально, это я ведь не сплю, это я мертвый. Говорят, смерть это плохо, а я знаю, смерть – хорошо. Я в горбольнице лежал. Там один старичок так мучился. А потом говорит: – Знаешь, мне полегчало. Ничего уже не болит. Ты рассказывай, рассказывай, а я закрою глаза. – После я вышел. Вернулся – гляжу – у дверей дочь его плачет: – Отец умер. – Как же умер? Ему так хорошо было. – Смерть это хорошо. Посмотрите, как я Толстого изобразил. Так трудно было глаза написать, чтобы вышло натурально.

Лукавил он или заблуждался – Толстой был Крамского. Вдоль всех стен и у скульптур стояли, лежали, висели портреты неизвестных лиц, сухая кисть, как передовики животноводства: хозяин ездил по селам и работал на рынок по фотографиям. Но и живопись была не вся ординарна. На оливково-лиловом холсте дряхлый крестьянин и смерть держали по стакану красного вина: ВЕРНЫЕ ДРУЗЯ (без мягкого знака). Жениховского вида хозяин во фраке и смерть в фате, у обоих в руке по свече. Весь фон – стихи со множеством отклонений от русской грамматики, смысл: СОЮЗ НАВЕК.

На подоконнике – глобус, увенчанный пирамидкой черепов. Рядом такая же пирамида из черепов покрупнее. На столе череп – гипсовый? настоящий? Все в мастерской реально до нестерпимости, только линии бюстов, портретов, картин – жестче, намного жестче, чем бывает в природе. И всё это скалит зубы, ухмыляется, подмигивает. Хотелось скорей на улицу, но мой спутник не торопился, ибо видел меньше меня: он был занят фотографированием. А хозяин совал мне тетрадь, книгу отзывов, где одинаковым почерком, одними и теми же словами его благодарили военнослужащие, старые большевики, пионеры и прочая. Пришлось оставить свою запись.

Знаменитый художник назавтра выслушал мой рассказ нервно. Оказалось, они вместе учились в бухарестской академии. Уже тогда к поставленным натюрмортам пририсовывались черепа. Юноша подавал надежды, но цыганская душа увела его в сторону. Неофициальный художник, он богаче любого собрата в Кишиневе.

– Знаете, так неловко, он все зовет посмотреть новое, а я никак не выберусь. Сына у него отобрали: говорят, воспитывал в религиозном духе. Не верится…

1970-е