Тошно Герке до першоты в горле: ни семьи, ни покоя. Не снять горькую накипь с души ни водкой, ни куревом. Не развеять в чистом поле истонченных до паутины невеселых дум. Промелькнула бесплодно молодость. Живет он подобно надломленному кедру, у которого на сросте не совпали кольца. Сколько раз приезжала Зойка к нему на свидание в зону, и всегда он отделывался коротенькой запиской: «Забудь». Грех ломать судьбу любимой…

Тетка Федора завтракать кликнула, отказался. Одевшись, потопал на берег Лены.

— Кланяйся каждому, — рассердилась старуха, — сама исповадила. Поделом дуре. Звала Глафира к себе, зря не поехала. Жила бы у Христа за пазухой, не копалась в навозе.

— Горбачу своему черкни, в шелка оденет, — усмехнулся Данила, подцепив вилкой из сковороды кусок баранины.

— Нравится тебе Зиновию кости перемывать, ревнивец. Уже в яму смотришь и все не угомонишься.

Старик швырнул вилку на стол и выскочил в ограду. Потоптался около поленницы и принялся колоть дрова. Зло ухал колуном по ядреным лиственничным плащинам — в сердцах нахряпал гору, сел на чурбан перекурить. Табачный дым, свиваясь голубыми кольцами, медленно поднимался к погожему небу и бесследно растворялся в солнечной глубине. Размышляя о прожитом, о несложившихся отношениях с Федорой, о непутевой судьбе сына, Данила печально следил за ним и шептал:

— Дым, дым, дым…

А ведь могло быть иначе, сорвись он, как другие, на производство. Сейчас бы получал солидную пенсию и нянчил внучат. Поздно спохватился… Не повернуть время вспять. Убыло здоровье, как вода в лесном урочище, беспощадно вырубленном под комель. Дров поколол — и запыхался.

Вышла Федора, бросила собакам по ломтю хлеба, набрала беремя поленьев и понесла в избу варить поросятам мелкую картошку.

Старик глянул на ее скрюченные ревматизмом руки, когда-то кормившие страну, — нахлынули жалость и раскаяние. Вспомнилось, как его отец дрался со своим братом из-за клочка земли. Их матерные крики до сих пор отдаются в памяти. И тот и другой лежат теперь рядом в этой пропитанной кровью, слезами и потом земле, убаюканные дождями и вьюгами.

Герка спустился к реке. Березовский поил коня, держа за уповод.

— Ты когда, Герман, за ум возьмешься? Не мальчик уже. Отсидел бы свое — и гуляй, — начал было совестить беглеца Яков. — Снег на висках…

— Не твое, дядя Яша, дело, — раздраженно взвился Герка. — Своего мерина учи, куда копыта ставить!

Яков смутился, но тут же осадил острослова:

— Не чужой тебе, поди? Крестным отцом прихожусь. Хватит зеленую тоску на себя нагонять, в тайгу пора завозиться. Сучонку мою возьмешь — ничего что молоденькая. Толк будет! На той неделе соболишку на стожок загнала, до потемок тявкала. Ваши-то собаки остарели: белку в упор не видят.

— Я им очки привез, — похвастался Герка.

— Правда?! — искренне удивился Яков. — Вот бы мне…

— Приходи, померь, — даже не улыбнулся Герка и пошел вдоль берега к перевернутой кверху днищем лодке, на которой с Березовским позапрошлую осень лучили налимов. Она была заботливо просмолена. Перевернул — на носу прибита новая металлическая петля для козы{4}, на бортах белеют свежие кокорины. Молодцы старики, технику содержат в порядке! У дяди Яши под завозней наверняка заготовлена целая куча смолевых пеньков и острога отточена.

Эх, столкнуть бы лодку и уплыть в неведомые края, затеряться в дремучем диколесье хмельному от воли. Да куда уплывешь от себя, от этих стариков, которых, если помрут, и похоронить-то некому будет.

Не успели Помазуевы сесть обедать, в окне замаячил Яков. Уши на потертой шапчонке болтаются, словно крылья у подбитой вороны. Герка схватил валявшиеся на подоконнике очки без стекол, пристроил их на морду кобелю, развалившемуся в прихожей.

Вошедший Яков изумленно ахнул:

— Много повидал на своем веку, а такое вижу впервые! Далеко шагнула наука!

— Может, и тебе подойдут? — Герка проворно напялил пустые очки на соседа. — Ну как?

— Никакой разницы, — откровенно признался тот.

— Значит, зрение у тебя соколиное! Раз так, поплывем сегодня лучить.

Стемнело — отправились пытать рыбачье счастье. Яков стоял в корме лодки и тихонько шестался против течения. Герка, закинув ружье за спину, расположился с острогой в носу. Горящее на козе смолье высвечивало дно реки, и подошедшая к берегу ночная рыба хорошо проглядывалась в прозрачных струях.

Уже одетые в зимние шубенки зайцы бесстрашно выбегали к самой воде на огонь и, замерев белыми столбиками, с любопытством рассматривали рыбаков. Налимов было полно! Герка метко бил их острогой и стряхивал в лодку. Слава Богу, не впустую вернутся: тетка Федора испечет любимый пирог с максой…{5}

— Не к добру столько сопливых, — забеспокоился опытный Яков. — Давай-ка, паря, оглобли назад повернем.

— Кого испугался? Пройдем хотя бы до мыса, — закуражился Герка. — Может, жигаленка вылучим?