«Свела-развела», слова эти как ножом по сердцу полоснули. Кого я шибко развела? Глашку с Петром? Так Глашка капустной рассады пожалела. Ну, еще кого? Надо же — Ольгу с Миколаем! Так Миколай опять же меня по ногам солью стегнул из ружья, когда я у него ночью из поленницы дров одолжила. Разве не обидно мне? Сколько на меня напраслины наворочено завидущими людишками! А мимо чужого горя все равно не пройду, дам понятье.

— Знаешь, девка, что, — толкую Феодоре, — приходи-ка в субботу вечером в мою баню, будем Ефима в печку звать, да смотри, «святой водицы» прихвати. — Короче говоря, дала понятье.

А сама в Оёк стреканула. Ефиму тоже дала понятье.

Приходит Феодора в субботу в баню Ефима звать, а он уже на крыше сидит.

Феодора спрашивает меня:

— Тетушка Степанида, придурок-то правда вернется домой?

— Куда денется, — отвечаю, — вернется.

Сама березовым веником машу, вроде баннушку под полок загоняю:

— Кыш, кыш, фулиган, не мешай…

Феодоре понятье дала, она и начала Ефима звать в печку, а он сверху в трубу отвечать.

— Ефим, Ефимушка-а-а…

— О-го-го-о-о-о…

Перекликались, перекликались, вдруг постук в дверь.

Открываю, Ефим стоит.

Спрашивает, сам вроде запыхался, издалека бежал:

— Тетка Степанида, ты звала меня?

— Звала, да не я. Глянь позорче.

Сама сторонкой-сторонкой — и в избу, «святой водицы» хлебнула, в окошко наблюдаю. Эвон идут в обнимку!

Вышла на крыльцо, дала им понятье и проводила с Богом.

Помирила, значит. Зато сама пострадала. Хм… Продавщица мне в отместку такое понятье дала — до сих пор кости болят. Еще и погрозилась: мол, скоро в гости опять наведается…

Зазря я пострадала. Феодора снова Ефиму уши рвать стала. Верующая, а без мата не перекрестится. Попросила намедни у ней машинку масло сбить, выгнала выдра:

— Марш отсюда, сводня, чтобы духу твоего на нашем пороге не было. Ходишь по деревне, шашни разводишь, такая-рассякая…

Обидно мне показалось. Тут еще продавщица из головы не выходит. Ну я и не выдержала: тайком дала Ефиму понятье, подался в Оёк уши лечить.

Сколько на меня напраслины наворочено завидущими людишками! А мимо чужого горя все равно не пройду, дам понятье… Эвон, Феодора-то из сельпо с заговорной водицей ко мне опять за понятьем идет.

Мальчонкой, бывало, шуршу на лыжах по чуднице, ловушки на зайцев проверяю, вдруг выпорхнет, откуда ни возьмись кедровка, потрещит-потрещит и нырь в сугроб — вытащит оттуда кедровую шишку.

Многие великие ученые веками ломали головы над этим фактом. Разгадал его я, простой лесник! Для чего, думаете, кедровка трещит? Чтобы от звука ядрышки в скорлупках вибрировали. Она вибрацию усами ловит — и находит шишку под снегом…

Помню, с тятей завезлись как-то осенью в орешник. Я тогда уже взросленький был, с девчонками заигрывал. Осмотрели орешник — довольные: шишка на кедрах висит крупная, рясная, но зеленовата. Не успела дозреть — лето дождливое было.

Тихо вокруг, только звон в ушах стоит. Небо низко — до Бога близко. Благодать!

Пришли к табору, тятя и говорит:

— Не вздумай колотом баловать. Стукнешь — кедровка мигом всю шишку на землю спустит. Вот начнет сама опадать, тогда и возьмемся за дело.

Хихикаю над тятей: кедровки нет, а он боится?!

Колоты с рябиновыми ручками, чтобы ладони не отшибало, приготовили, меленку подремонтировали — шишку перетирать, решёта навесили — орехи просеивать…

Вокруг табора брусники усыпом, да белобока. По ключу голубицы синё, да водяниста — переспела. Сидим в зимовейке, от скуки друг на друга дуемся. Особенно тятя. Договорились с ним: кто с утра короткую спичку вытянет, тот и готовит завтрак, обед и ужин. Я две коротеньких в пальцах зажму, какую ни вытянет — все кухарничать. Котелками брякает, ворчит. Злись не злись, а уговор дороже денег. Тут еще задождило. Тятя продуктам ревизию провел и поехал скорей на лошаденке домой за добавкой. Ладно подъели на свежем воздухе.

— Переночуешь один-то? — спросил с ехидцей. — Вдруг зверь в гости заявится?

— Заявится, мало не покажется, — отвечаю. — Собака, ружье: кого бояться?

В те времена, кроме зверя, никого и не опасались. Блудные людишки по лабазам не шарились. Это сейчас того и гляди убьют и съедят.

Уехал тятя, тут и солнышко выглянуло. К вечеру орешник обсох. Синички затенькали, бурундуки шиповник бросились заготовлять. Глядя на них, так орехов захотелось пощелкать — моченьки нет. У реки сидеть — и воды не напиться?! Взял и ударил колотом по кедру. Упало пяток шишек. Тут же над головой кедровка протрещала и смолкла. Поджарил я шишки в печке, пощелкал в охотку и спать лег. А сон не берет. Лежу размышляю: «Неужто одна-единственная кедровка всю шишку может спустить? Ну и спустит. Это даже хорошо — колот на себе не таскать! Ходи, готовую собирай. Может, у тяти с мозгами не все ладно, если прямой выгоды тут не видит? У детей-то родители всегда дураки, только одни они умники…»

Посреди ночи встревожил непонятный шум. Приоткрыл дверь, прислушался: по вершинам кедров тихий шелест волной катится. Ну, опять, думаю, задождило. Подкинул в печку полешко — и на боковую.

Утром выхожу, глянул на орешник — пусто. На земле сплошные куколки от шишек валяются. Испугался — как теперь перед тятей оправдываться? Хоть, по моим приметкам, у него с мозгами и не все ладно, а сразу догадается, что это я напакостил.

Приехал тятя, глянул на голый орешник и виновато спросил: