Подкатит к воротам, вожжи натянет:

— Тпр-р-ру…

Из санок меня выпряжет, березовым голиком старательно обметет — и в поводу поить повел на прорубь. К проруби я завсегда на четвереньках ступала — для рук мне специально из шубинок накопытники сшил. Дрыгну, озорства ради, ногой, вроде лягнуть норовлю, дернет за повод:

— Ну ты, шалая… Всё бы играла!

Наклонюсь к проруби — вроде пью, он гладит меня и свистит протяжно: пей вволюшку, Гнедая…

Напоит, узду снимет, ласково шлепнет по крупу:

— Гуляй!

Кого тут «гуляй»? Бегу ужин гоношить, по хозяйству убираться.

Натокали меня Мельниковы марьин корень парить, да настой Кольше в еду подливать. И правда, к весне мужу заметно полегчало. Меньше в санки запрягать стал…

А летом… конюшню построил и овес собрался сеять…

Не выдержала. Ударилась в бега на бодайбинские прииски. В шахту мантулить пошла.

Приисковые товарки меня поедом ели:

— От инвалида войны убежала — грех!

А как рассказала, что ребятеночка скинула из-за распроклятого «аллюра», перекрестились и замолчали.

Леонтий Мельников все-таки выхлопотал Кольше через военкомат путевку. Отправили мужа на лечение. Осколок академики из головы кое-как магнитом извлекли. Поправился мужик.

Разыскал меня на Васильевском прииске, остался золото мыть. До сих пор живем душа в душу. Сына и дочь вырастили.

Недавно Мельниковы гостили. Сидим за столом под березой, Леонтий в небо посмотрел и говорит:

— Пора на передовую бойцам кашу везти…

Кольша хохочет, заливается.

С невесткой Харитиной стряслось. Ага… Вредная была, боже упаси! Утром на зорьке турнула ее по воду. Несет она от колодца воду, навстречу старичок с посошком шоркат. Шорк-шорк обутками. Незнакомый. Такого старичка в деревне никогда я не видела.

Поравнялся с Харитиной и попросил:

— Птица-молодица, дай воды напитьца.

Невестка в ответ нагрубила:

— Много таких шлятца…

— Попомнишь, птица-молодица, выплюнешь змейку. — Старичок погрозился ей. Ударил посошком оземь, крутнулся на пятке, как веретено и исчез.

Невестка от страху ведра из рук выронила. Кого ее тут материть, у самой поджилки трясутца. Ага… Побоялись-побоялись день-два и забыли. Дело к покосу. Не до старичка.

На лугу с Харитиной сено ворошим. Жарко, трава споро сохнет. Мужики хлестко литовят.

В полдень мой дед литовку обтер травой, воткнул чернем в землю.

— Обедать!

Поели и вздремнули в балагане.

Слышу, дед шепотком будит:

— Мотри-ка, Стася, мотри-ка, Харитине змея в рот ползет…

Батюшки-светы! Хотела было ее выдернуть, да кого там!

Только хвост во рту мелькнул. Прямо околели с дедом от страху. Счас змея в брюхе ожалит, помрет невестка. Хоть и таскала меня по праздникам за волосья, а жалко — работяща, боева. Где еще таку дуру найдешь?

Ага… Чё делать? Герасиму, сыну, сказать? Он же — огонь! Мигом жене брюхо распластат охотничьим ножом, змею выбросит, а рану лыком зашьет. Хорошо бы! Но… Вдруг микробы в рану попадут, зараженье пойдет, загнетца невестка, а сына в тюрьме живьем сгноят за таку операцию. Брат-то у Харитины в районной милиции работат.

Растерялись мы с дедом, сидим ни живы, ни мертвы, ждем, чё дальше будет. Ага…

Проснулась Харитина, вылезла вот таким макаром из балагана, схватилась за брюхо, давай по траве кататьца:

— Ой-ой, ой-ой…

Герасим пробудился, вскочил как ошпаренный. Недолго думая, Харитину в охапку — и поволок в деревню к фельдшеру. Ташшит, слезами обливатца. Мы с дедом в пристяжке бежим, ревем. Ага… Вдруг вижу, тот старичок с посошком встречь шоркат. Остановил нас, поинтересовался:

— Чо приключилось?

Говорю: так и так.

Старичок рассмеялся:

— Эта змейка с рожденья в брюхе у птицы-молодицы живет. Видать, на солнышко погретьца выползала. Полезла обратно — нутро-то и ожгла девке. — Командует Герасиму: — Клади птицу-молодицу на землю, дуй за конем, веревку-волосянку прихвати.

А невестка по траве кататца:

— Ой-ой, ой-ой…

Ага… Прискакал сын на коне. Старичок обвязал коня за выю волосянкой, дает Герасиму:

— Держи крепко!

Сам коня посошком понужнул, давай по кругу гонять, давай гонять, пока с коня пена не поплыла.