— Я сделаю все, что от меня зависит, — уголки его губ ободряюще взлетают вверх. — Обещаю.

— Спасибо.

— Как ты себя чувствуешь? Голова больше не кружится? Не тошнит?

— Тошнит, — снова вздыхаю. — Но теперь это мое нормальное состояние.

— В смысле? — хмурится.

— Я беременна, Кость. Поэтому тошнота — мой верный друг в ближайшие недели.

Свитинский вздрагивает. Его серые глаза изумленно расширяются, а уголки губ заламываются вниз.

— Да ты что, Яся? Не шутишь? — ошарашенно уточняет он.

— Таким не шутят.

— Что ж, — его голос звучит очень сипло. — Поздравляю.

Не дождавшись моего ответа, Свитинский отворачивается, пряча взор. Выглядит ошарашенным и каким-то потерянным. Что его так смутило?

— Спасибо, — отзываюсь я. — Ты очень удивлен, не так ли?

— Да, извини за реакцию, — он прокашливается. — Просто уж очень это неожиданно.

— Понимаю. Я сама до сих пор в шоке.

— А Чаров знает? — Свитинский снова поворачивается ко мне.

— О чем? О беременности? Пока нет. Я не успела ему сообщить.

— Ясно. Ну… Я, пожалуй, пойду, — Костя поднимается на ноги. — Как появятся какие-нибудь новости об Эдгаре, обязательно дам тебе знать.

— Хорошо, Кость. Я буду ждать.

— Не вставай, дверь я захлопну, — он делает предостерегающий жест, чтобы я не поднималась. — Тебе в твоем положении нужно больше покоя.

— Да уж, — силюсь улыбнуться. — Это верно.

— Ну пока. Будем на связи.

— Пока, Кость, — машу ему рукой. — И спасибо, что ты есть. Без тебя мне было бы туго.

— Я всегда буду рядом, Ясь, — на его губах вновь появляется улыбка. Непривычно дерзкая и решительная. — Даже не сомневайся.

Ночь проходит паршиво. Я мечусь по подушке, ворочаюсь с боку на бок, силясь уснуть, но непроходящее волнение за Чарова мешает нервам успокоиться. В груди свинцовая тяжесть, а в голове ворох вопросов. Как он там? Что делает? Думает ли о нас с Миланой?..

Обидно, что мы так и не смогли нормально поговорить. Я сыпала обвинениями, а Эдгар отнекивался. Это совсем непохоже на конструктивный диалог. Хотя очевидно, что именно это нам и нужно: сесть друг напротив друга и, отринув эмоции, высказаться. Раньше у нас с Чаровым не было никаких проблем с откровенностью. Во что же мы превратились сейчас?

Возможно, это глупо, но до тех пор, пока он открыто не признается в неверности, во мне будет теплиться надежда. Сотой долей души я буду верить в его невиновность. Буду надеяться, что его подставили и оболгали.

Знаю-знаю, доказательства его измены практически неоспоримы, но я не могу запретить себе уповать на чудо. Я слишком сильно люблю Эдгара. И знаю, что, несмотря ни на что, он благородный человек. Если его связывают отношения с другой, рано или поздно он признается в этом. Он найдет в себе силы быть честным со мной.

Когда первые рассветные лучи просачиваются сквозь шторы, я откидываю одеяло и иду в ванную. Принимаю душ, крашусь. Тщательно привожу себя в порядок. Затем бужу Милану, готовлю ей завтрак и собираю в школу. Дочка спрашивает об отце и мне приходится соврать, что он задержался на работе.

Как только Милана уезжает вместе с водителем, я тут же хватаюсь за телефон. Для звонков еще слишком рано, но я больше не в силах ждать. Если прямо сейчас не узнаю подробности о делах Чарова, неминуемо взлечу на воздух от нетерпения.

Набираю номер Кости и принимаюсь покусывать ноготь на большом пальце. К счастью, друг отвечает довольно быстро, и его голос совсем не кажется сонным.

— Доброе утро! Не разбудила?

— Нет, — отзывается Свитинский. — Я с пяти часов утра на ногах.

— Есть новости?

Он выдерживает небольшую паузу, а затем вздыхает:

— Ничего хорошего, Ясь.

Внутри меня надламывается еще один невидимый стержень, а перед глазами бликуют красные вспышки. До боли закусываю губу и хриплю:

— Рассказывай.

— Обвинения у прокуратуры серьезные, так просто не отмахнешься. Доказательства, как ни странно, тоже имеются. В общем, дело нешуточное. Будем разбираться, но я совсем уверен, что у Эдгара получится отвертеться. Слишком плотно за него взялись.

— Думаешь, его подставили?

— Может быть, — отвечает задумчиво. — Но даже если это так, то подставу состряпали грамотно.

— Вот черт! — выругиваюсь я. — Как же это все некстати!

— Такое никогда не бывает вовремя, Ясь, — философски замечает Костя.