Ночь была ясной, звезды льдисто мерцали высоко в небе. Лондон раскинулся перед ними в серебристом свете луны; черные столбы дыма из труб застилали небо на горизонте. Коньки крыш были покрыты снегом, похожим на сахарную глазурь.

Джесс был в том же виде, в котором обычно появлялся к обеду, – в старом пиджаке Джеймса, с нелепо короткими рукавами, не доходившими до манжет. Ни пальто, ни шарфа у него не было. Здесь, на крыше, было холоднее, чем внизу, с Темзы дул сильный ветер, но Джесс, казалось, не замечал жестокого холода.

– Ты же замерз, наверное, – заговорил Джеймс. – Хочешь, возьми мое пальто?

Джесс покачал головой.

– Разумно будет предположить, что замерз. Мне самому иногда трудно понять, что именно происходит с моим телом.

– Как ты узнал об этой площадке? – спросил Джеймс, подойдя к Джессу и облокотившись о перила.

– Люси мне показала, – объяснил тот. – Мне здесь нравится. Напоминает о прежней жизни, о том, каким я был когда-то – свободно перемещался по Лондону, парил над крышами. – Он быстро взглянул на Джеймса. – Не пойми меня неправильно. Я не хотел бы опять превратиться в бесплотный призрак. Это очень одинокое существование – едва ли ты и твои друзья понимаете, как мне было одиноко. Представь: ты среди огромного города, среди домов, толп людей, но ты не можешь прикоснуться к стене, открыть дверь. Ты не можешь заговорить с прохожим. Только собратья-призраки могут ответить тебе, да еще несколько человек, которые, подобно твоей сестре, видят мертвых. Но большинство людей не такие, как Люси. Большинство людей боятся нас, испытывают к нам отвращение. Для них увидеть призрака – это несчастье, проклятие.

– И все же ты немного скучаешь по существованию призрака, – сказал Джеймс. – Это понятно. Раньше во сне я общался с Велиалом. Видел серые царства, в которых он живет, которыми владеет. А сейчас, засыпая, я проваливаюсь в пустоту, в ничто. И меня это страшит. Человек должен видеть сны.

Джесс отвернулся и посмотрел вдаль, на реку. Джеймс подумал, что в нем появилось какое-то новое безразличие, как будто он видел и пережил столько, что теперь его практически ничто не могло ни шокировать, ни расстроить.

– Сегодня утром я встречался с Грейс, – произнес Джесс. – Она рассказала мне все.

Джеймс машинально стиснул перила. Да, он догадывался, о чем пойдет речь, и все же…

– Все? – спокойным голосом повторил он.

– О браслете, – ответил Джесс. – О ее могуществе. О том, как она обманула и околдовала тебя.

Ограда была холодной, как лед, но Джеймс обнаружил, что не в состоянии разжать пальцы. Он приложил столько усилий для того, чтобы скрыть происшедшее от родных и друзей. Юноша понимал, что рано или поздно придется все рассказать, – понимал, что его дальнейшие отношения с Корделией, если они еще возможны, зависят от этого… И все же, когда он представлял, как произносит вслух эти слова: «Грейс контролировала меня, принуждала меня совершать нужные ей поступки, испытывать нужные ей чувства», – его начинало в прямом смысле тошнить. Должно быть, Джесс считает его жалким, ничтожным слабаком.

Собственный голос донесся до него как будто издалека.

– Ты сказал кому-нибудь еще?

– Разумеется, нет, – ответил Джесс. – Это твоя тайна, и только тебе решать, с кем ею делиться. – Он снова посмотрел на ночной город, потом заговорил: – Я сначала не хотел рассказывать тебе. О том, что Грейс во всем мне призналась. Но потом подумал, что это будет очередное предательство, пусть и мелкое, но все равно. И решил сказать тебе правду, потому что ты не заслуживаешь лжи и уверток. Ну а дальше… тебе виднее, как и когда поговорить с друзьями и родными о браслете и о том, что с ним связано.

Сделав над собой огромное усилие, Джеймс выпустил перила, поднял руки и потряс ими, пытаясь восстановить чувствительность в онемевших пальцах.

– Я пока никому не говорил, – пробормотал он. – Полагаю, Грейс сообщила тебе о том, что Безмолвные Братья попросили нас держать эти сведения в секрете…

Джесс кивнул.

– …но для меня это всего лишь временная передышка.

– Передышка? – удивился Джесс. – Ты не хочешь рассказать об обмане своим друзьям, сестре, родителям?

– Нет, – тихо ответил Джеймс. – Мне кажется, что описывать все это… это будет все равно что заново переживать каждую минуту последних нескольких лет. А потом они примутся задавать вопросы, будут жалеть меня и сочувствовать мне, а я не смогу вынести ни вопросов, ни сострадания.

Они довольно долго молчали. Полупрозрачное облачко на несколько минут скрыло луну, потом его унес ветер. Джесс смотрел на серебристый диск.

– Велиал вот этими руками, моими руками, убивал людей. Сумеречных охотников. Я снова и снова пытаюсь убедить себя в том, что я ничем не мог ему помешать, но все равно почему-то в душе продолжаю считать, что в гибели этих несчастных есть и моя вина.

– Ничего подобного, – твердо возразил Джеймс. – Ты подчинялся чужой магии, тебя контролировали.

– Да, – кивнул Джесс, и юноша снова услышал свои слова, как будто их бросили ему в лицо. «Тебя контролировали». – Теперь я кажусь тебе жалким?

– Нет, – сказал Джеймс. – По крайней мере… нет, это не жалость. Я чувствую гнев из-за того, что с тобой поступили гадко. Печаль из-за того, что они причинили тебе боль. И восхищение твоим поведением и тем, как ты сумел это принять.

– Значит, ты считаешь, что твои друзья и Корделия не настолько великодушны, как ты, – заметил Джесс. – Боишься, что они отнесутся к тебе иначе, чем ты ко мне? Напрасно. – Он взглянул на свои руки. – Конечно, я понимаю, что они рассердятся, – продолжал юноша. – На Грейс. Я и сам пришел в ярость, когда услышал все это. Мне отвратительно думать обо всем, что она творила. И все-таки…