Она шагнула к нему и остановилась совсем рядом; они не касались друг друга, но она могла чувствовать его тепло. Она подняла руку, и он повторил ее движение, но их ладони разделял дюйм морозного воздуха. Другой рукой он обвил ее талию, стараясь не дотрагиваться до платья.

Люси подняла голову. Она могла бы приподняться на цыпочки и поцеловать Джесса в губы. Но вместо этого перехватила его взгляд. Они смотрели друг другу в глаза и все так же, не прикасаясь, начали танцевать. Прямо здесь, на заснеженном балконе, под звездами, и их единственным свидетелем был ночной Лондон. И хотя Люси нельзя было дотрагиваться до Джесса, его присутствие согревало, утешало, успокаивало. У девушки защипало в глазах: почему никто никогда не говорил ей, что люди плачут от счастья?

А потом раздался грохот и звон стекла, как будто в зале обрушилась огромная люстра. И оттуда, изнутри, донесся вопль.

Ладони Корделии были мокрыми от слез.

Она не знала, сколько времени провела в комнате отдыха после ухода Мэтью. Она беззвучно плакала, горячие слезы текли по щекам, капали на шелковые юбки.

Ей никогда в жизни не было так тяжело, как в тот момент, когда она говорила Мэтью эти жестокие слова. Она хотела убедить его, что ничуть не сожалеет о времени, проведенном с ним в Париже, что это было прекрасно. От Мэтью она узнала, что для нее еще возможны жизнь и счастье, хотя она и перестала быть настоящим Сумеречным охотником, воином. Что даже в самые темные моменты жизни нужно надеяться на лучшее.

Первым побуждением было броситься за ним, забрать свои слова обратно, но потом она поняла, что это бессмысленно. Они просто окажутся в том же положении, в котором находились до сегодняшнего вечера. В конце концов, она же сказала правду. Корделия была честна с ним, когда говорила, что ничего не решила насчет Джеймса.

Если бы не этот кулон… После рассказа Джеймса все изменилось. Она прикоснулась к нему мокрыми от слез пальцами. Вдруг поняла, что больше не плачет. Девушка не могла сидеть здесь бесконечно; она знала, что Анна и Ари начнут ее искать, что Алистер забеспокоится. Быстро оглядев себя в зеркале, висевшем над камином, Корделия поправила выбившиеся из прически локоны и вернулась в зал.

Она в некотором страхе обвела взглядом гостей, но, кажется, никто не обратил внимания на их с Мэтью исчезновение. Вдруг Корделия поняла, кого здесь не хватает. Люси. Она не видела ни ее, ни Джесса, но, если бы Люси и была в зале, Корделия не могла подойти к ней, чтобы поделиться своими переживаниями, не могла надеяться на сочувствие. Они стали чужими друг другу.

В зале горело множество свечей, стоял шум разговоров, в противоположном конце танцевали, но внезапно раздался звон бьющегося стекла, который заглушил голоса людей и музыку.

Она вспомнила грохот опрокинувшегося стула и посуды, когда на ее свадьбе отец сильно захмелел и, падая на пол, ухватился за скатерть, потащил за собой тарелки и вилки. И сначала подумала, что кто-то разбил бокал.

А потом услышала вопль. Жуткий, леденящий кровь вопль. Шуршание юбок и топот ног. Нестройные звуки инструментов, брошенных музыкантами, тоскливый звон скрипичной струны. Сумеречные охотники отступали с танцевальной площадки, некоторые тянулись к оружию, хотя большинство пришли на праздник безоружными.

Знакомый пронзительный голос заставил всех замереть.

– Стоять! – крикнула Татьяна Блэкторн. Она взобралась на помост для музыкантов, держа под мышкой какой-то сверток. На ней было старое, выцветшее платье, запятнанное кровью, седые космы растрепались. Но голос был слышен даже в противоположном конце огромного зала, как будто был усилен с помощью магии. – Всем остановиться немедленно – не шевелиться, не разговаривать, бросить оружие, или ребенок умрет.

Во имя Ангела. Она держала ребенка. А кричала Сесили Лайтвуд. На руках у Татьяны повис малыш Александр; его бархатный костюмчик был измят, а у горла блестело серебристое лезвие кинжала.

В зале стало очень тихо. Габриэль Лайтвуд привлек к себе жену, и она, прижав ладонь ко рту, дрожала всем телом. Анна с белым лицом стояла около возвышения, Ари вцепилась в ее локоть, чтобы помешать ей броситься на Татьяну.

Джеймс, Томас, Алистер. Лайтвуды, Фэйрчайлды, Эрондейлы. Инквизитор и его жена. Все смотрели на эту сцену молча, неподвижно, беспомощные, как и сама Корделия. Она по-прежнему не видела нигде ни Люси, ни Джесса. «Очень хорошо», – подумала Корделия. Лучше, чтобы Татьяна не встречалась с сыном.

Все молчали. Единственным звуком был плач Александра, и вдруг…

– Татьяна! – своим звучным голосом воскликнул Уилл. – Прошу тебя! Мы выслушаем все, что ты хочешь сказать, только отпусти ребенка!

Корделия ничего не понимала. Ведь Татьяну нашли где-то в Корнуолле, израненную и бесчувственную, всего несколько дней назад! Ведь Безмолвные Братья сказали, что она слишком слаба, и ее нельзя перевозить или перемещать оттуда! И все же вот она, здесь, в Институте, живая и здоровая; никаких повязок, шрамов или синяков на лице и руках. А платье с кровавыми пятнами, старое и рваное, Корделия видела прежде; Татьяне всегда нравилось ходить в грязных лохмотьях.