– Мне кажется, я должен извиниться перед Кристофером, – начал он. – Он потратил столько времени и испортил столько ценных вещей, пытаясь заставить его стрелять. – На губах Джеймса появилась горькая улыбка. – И все же я хочу оставить револьвер здесь. Не потому, что он больше не стреляет, а потому, что я мог пользоваться им только благодаря родственной связи с Велиалом, а Велиала больше нет. Способности, которыми были наделены мы с Люси, не были для нас даром, это всегда было бремя. Тяжкое бремя, от которого мы избавились с радостью. – Он взглянул на Люси, и та кивнула. Ее глаза блестели. – Мне хочется думать, что Кристофер понял бы меня, – сказал Джеймс и, опустившись на колени, положил оружие в гроб.

Он испустил долгий вздох – так мог бы вздыхать путник, который, преодолев долгую и трудную дорогу, нашел приют, где можно отдохнуть. Он поднял стеклянную крышку и накрыл гроб. Раздался щелчок. Когда он поднялся на ноги, все молчали; даже Анна больше не улыбалась. Она смотрела на Джеймса задумчиво и печально.

– Что ж, – произнес он. – Прекрасно. На этом и закончим.

– Константинополь, – сказал Джеймс, обращаясь к Корделии.

Они сидели на желтом одеяле для пикника, расстеленном на зеленом газоне Гайд-парка. Неподалеку поблескивала серебристая гладь озера Серпентайн; их окружали друзья, которые тоже раскладывали свои одеяла и корзины; Мэтью играл в траве с Оскаром, и пес пытался лизнуть хозяину лицо. Корделия знала, что с минуты на минуту должны появиться родственники, но сейчас в парке была только молодежь.

Корделия откинулась назад и прислонилась спиной к груди Джеймса. Он играл с ее волосами; девушка размышляла, как бы запретить портить ей прическу, но не могла заставить себя серьезно отнестись к этому вопросу.

– А что насчет Константинополя?

– Не могу поверить в то, что через две недели мы будем там. – Он обнял ее сзади. – В свадебном путешествии.

– Почему же? Мне кажется, здесь нет ничего особенного. Город как город.

Она улыбнулась, глядя на него через плечо. По правде говоря, она и сама с трудом в это верила. До сих пор, просыпаясь по утрам, она щипала себя за руку, видя Джеймса в постели рядом с собой. Не могла поверить, что они были женаты и теперь у них имелись все положенные брачные руны, хотя, вспоминая об этом, Корделия каждый раз краснела.

Бывшая спальня Джеймса превратилась в «комнату для планирования»; Джеймс, засунув за ухо карандаш, торжественно объявил, что там они будут планировать приключения. Воображаемые путешествия в Константинополь, Шанхай и Тимбукту они уже совершили; теперь им предстояло путешествовать в реальности. Увидеть мир вместе. Они завесили стены картами, расписаниями движения поездов и адресами Институтов всего мира.

«Но что же будет с вашими будущими детьми, пока вы будете колесить по свету?» – спросил Уилл в притворном отчаянии, но Джеймс лишь рассмеялся и сказал, что они будут брать детей с собой. Возможно, заведут для них специальный чемодан и будут сдавать его в багаж.

– Какая ты жестокая, Маргаритка, – сказал он и поцеловал ее. Корделия задрожала всем телом. Розамунда как-то раз сказала ей, что целоваться с Тоби ужасно скучно, но Корделия не могла представить себе, что ей когда-нибудь наскучит целоваться с Джеймсом. Она обернулась, придвинулась ближе, и он осторожно приподнял ее подбородок…

– Эй, ты! – добродушно крикнул Алистер. – А ну, прекрати целовать мою сестру!

Корделия отпрянула и рассмеялась. Она знала, что брат вовсе не возражает, что он чувствует себя свободно среди ее друзей, достаточно свободно, чтобы шутить и дразнить их. Алистеру больше не было нужды беспокоиться, как его встретят в таверне «Дьявол», на вечере у Анны. Отношение «Веселых Разбойников» и их кружка к ее брату изменилось; но значение имело не только это. Он сам изменился. Как будто всю свою жизнь он провел в тюремной камере, а потом пришел Томас и распахнул дверь. Алистер обрел способность открыто выражать свои чувства, любовь к друзьям и семье, которую он всегда преуменьшал и даже скрывал. Сона и Корделия поражались, глядя, сколько внимания он уделяет своему новорожденному брату. Если Алистер был дома, Закари Араш ни на секунду не оставался один: Алистер постоянно носил его на руках, подбрасывал его и ловил, улыбался, когда ребенок радостно пищал. Он редко возвращался вечером без погремушки или игрушки для малыша.

Однажды, после ужина на площади Корнуолл-гарденс, Корделия проходила мимо дверей материнской гостиной и увидела Алистера на диване с ребенком. Из-под кучи одеял были видны только два розовых кулачка, двигавшихся в такт пению. Алистер вполголоса напевал персидскую мелодию, которую Корделия почти позабыла: «Ты – луна, сияющая в небе, а я – звезда, что вращается вокруг тебя».

Эту самую песню отец пел им, когда они были совсем маленькими. И Корделия подумала: да, жизнь тоже идет по кругу, все повторяется, но кто бы мог подумать, что круг замкнется именно таким образом?

– Пирожные «Бейквелл», – сказал Джесс. – Бриджет сегодня в ударе.

Они распаковывали корзину размером с Букингемский дворец и выкладывали содержимое на одеяло в сине-белую клетку, которое Люси расстелила в тени отцветавших каштанов.

Бриджет действительно была в ударе. Каждый раз, когда Люси уже думала, что корзина наверняка пуста, Джесс извлекал очередное угощение: сэндвичи с ветчиной, холодного цыпленка под майонезом, мясной пирог, землянику, пирожные «Бейквелл» и слоеные булочки с изюмом, сыр и виноград, лимонад и имбирное пиво. Оправившись после увечья, полученного в сражении у Вестминстерского аббатства, служанка целые дни проводила на кухне. Ее переполняла энергия. Седые пряди исчезли. Уилл как-то заметил, что она теперь не стареет, как все, а, наоборот, молодеет с каждым днем. И пела она теперь чаще, причем песни стали более кровожадными.

– Я припрячу несколько штук, иначе Томас все съест, – сказал Джесс и положил миндальные пирожные обратно в корзину. При этом его рукав сдвинулся, стала видна большая черная Метка на правой руке. Домашний очаг. Эта была очень редкая Метка, она носила не практическое, а символическое значение, подобно рунам горя и счастья.

Он получил ее в тот день, когда вернулся из Идриса после испытания Мечом Смерти. Большинство членов Конклава убедились в невиновности Уилла и Тессы после допроса и, конечно же, после смерти Велиала. Однако вопрос личности Джесса и роли Люси в его воскрешении оставался открытым. Конклав желал говорить с ними обоими, но Джесс твердо стоял на своем: он не хотел, чтобы Люси допрашивали с помощью Меча, предпочитая не втягивать ее в это дело. Джесс хотел, чтобы все знали, что он сын Татьяны и что из-за матери находился буквально между жизнью и смертью до тех пор, пока Люси не вернула его в мир живых. Хотел убедить всех, что Люси неповинна в занятиях некромантией. Сам он больше не желал притворяться Джереми Блэкторном. И настаивал на том, чтобы все знали, кто он такой. Он был готов отвечать за последствия. В конце концов, говорил Джесс, на допросе должно было выясниться, что он упорно сопротивлялся Велиалу и никогда не сотрудничал ни с ним, ни с каким-либо другим демоном.