(где речь идет о реальности жизни и о жизненности реалий, а Псих вербует союзников)

дер. Надеждинка

Муромцевский сектор

Омской локации.

56°24? с. ш. 75°39? в. д.

— И ты бы сожрал? — поинтересовался Псих, пристально глядя в глаза быку.

— Сейчас, наверное, уже нет… — пожал плечами Князь. — Но исключительно потому, что он в твоей команде, а я сейчас тебе должен столько, что это перевешивает даже бонусы от буста. Но будь я чуть меньше тебе обязан — монах прожил бы ровно те три дня, которые ему необходимы для очищения перед употреблением.

— Понятно, — улыбнулся Псих. — Ну, спасибо и на этом. Сколько я понимаю, если я хочу вытащить своих друзей живыми, мне надо наглухо валить Грифа. Сколько я его помню — это весьма нетривиальная задача.

— Более чем, — подтвердил быкоголовый. — Я бы даже сказал — невыполнимая. За те столетия, что вы не виделись, ты сильно сдал, Хан, а вот он, напротив — изрядно прибавил.

— Не кажи «гоп», крупнорогатый, не кажи «гоп»… — рассеяно сказал обезьян, явно о чем-то задумавшись. — Выиграть у тебя тоже казалось невыполнимой задачей, однако по итогу ты мне обязан жизнью, а не я у тебя в долгу, прости уж за напоминание. Но в целом ты прав, будем исходить из того, что я слабее. А это значит что?

В ответ бык только фыркнул, но Псих, не обращая на него внимания, сам ответил на свой вопрос.

— Это значит, что необходимо уравнять силы. Позвать с собой, например, кого-нибудь достаточно прокаченного для этой драки. Да, Князь?

И маленький обезьян весело подмигнул старому приятелю.

— Вот ты, например, не хочешь составить мне компанию и заглянуть в гости к нашему старому другу Птичке? Чем мы в конце концов, хуже героев мультфильма? Винни Пух ходил в гости со свининой, а я с говядиной схожу. «Куда идем мы с…». Не хочешь?

Он посмотрел на демона, и этот взгляд сильно диссонировал с его шутовским тоном. Смотрел Псих цепко и жестко.

Князь не спешил с ответом, и в воздухе повисла пауза.

Тяжелая пауза.

— Нет.

Слово, произнесенное быком, было тяжелым и увесистым. Как булыжник.

— А если я напомню о долге? — Псих по-прежнему жестко смотрел в глаза другу и ощутимо давил взглядом. Но Князь уже принял решение.

— Все равно — нет, — рогатый демон, набычившись, помотал своей бычьей головой. — Я тебе должен, Хан, и ты можешь в любую минуту забрать мою жизнь, но я не пойду убивать близких мне людей. Даже ради другого близкого мне человека.

— Что за сопли ты развел, Ёви? — поморщился Псих. — Каких нахрен друзей? Мы оба знаем Грифа, нет у него никаких друзей и никогда не было. Для него эти слова ничего не значат. Он всю жизнь жил для себя, он и в Семерку-то пошел исключительно потому, что быть в компании шести других сильнейших демонов Земли выгоднее, чем быть противником шесть других сильнейших демонов. Ему плевать на всех, кроме себя. Только не говори мне, что он изменился, НАСТОЛЬКО ни люди, ни демоны не меняются. Это доминанта его личности, стержень, на который нанизано все остальное. Мы вот мычишь мне здесь про друзей и «не пойду», а он ведь и тебя, и меня с удовольствием бы продал за гораздо меньшее. И никакие драки спиной к спине в молодости этому бы не помешали. Что — не так, что ли?

— Так, — не стал спорить Князь. — Ему совместно прожитая молодость не помешала бы. Мне — мешает.

— Ёви, у тебя что — башня от переживаний потекла? — Псих явно злился, заводился, и голос его звучал все громче и жестче. — Что ты мне здесь втираешь? «Ах, друзья мои, друзья…». Развел здесь какой-то изгиб гитары желтой. Друзьями мы если и были, то хрен знает сколько лет назад, когда были молодыми и глупыми. А потом несколько столетий замечательно друг без друга обходились и хорошо еще, что не поубивали друг друга. Да что далеко ходить — мы с тобой сколько столетий на ножах были? Ты же, гнида, меня грохнуть мечтал за то, что я твоего пацана к делу пристроил. А теперь мычишь мне здесь: «Ах, я не пойду, ах, Гриф мой друг…». Очкуешь — так и скажи.

Слова обезьяна изрядно зацепили быка, его ноздри бешено раздувались, казалось, он вот-вот бросится в атаку. Но голос прозвучал ровно и спокойно.

— Ты невнимателен, Хан. Я ни разу не сказал — «друзья». Я говорил — «близкие люди».

Псих в голос хмыкнул.

— Как говорил старший брат: «Да? А какая разница?».

— Большая, Хан. Большая. — Князь вдруг успокоился и смотрел на собеседника грустно и даже немного стесняясь. — Ты прав, мартышка, у меня в башне что-то тронулось после того, как ты меня не грохнул. Я ведь в мыслях уже ушел на перерождение. Говорят, что в такие минуты всю жизнь вспоминаешь — я всю не вспоминал, но передумать за ту минуту, что перед тобой без меча стоял, успел изрядно. Вот, думаю, жизнь и кончилась, а что в той жизни было? И понял вдруг, что не так много такого, что хотелось бы успеть вспомнить перед тем, как забыть навсегда. Но и ты, и Гриф в этом списке были. Знаешь, что я понял? Нет никаких друзей и врагов, слишком уж часто люди меняются в этих статусах. Есть просто люди малозначные, которые в твоей жизни мелькнули и забылись, а есть близкие люди — те, что заняли в твоей жизни изрядный кусок. Они могут быть родителями, родственниками, друзьями, врагами, коллегами, начальниками, да хоть актерами, которых ты ежевечерне наблюдаешь в ящике — кем угодно! Их судьбы переплетены с твоей, они, по большому счету — и есть твоя жизнь. Ты живешь в одном пространстве с ними, ты думаешь о них, пересказываешь одним близким сплетни о других близких. Твоя жизнь состоит из них. А потом начинается самое печальное. Знаешь, что?

— Догадываюсь, Ёви, — Псих невесело улыбнулся.

— Правильно догадываешься, Хан. — кивнул Князь. — Близкие люди начинают исчезать. Уходят один за другим, и больше их в твоей жизни не будет. Остаются только воспоминания, но воспоминания, между нами — очень хреновый заменитель.

— Суррогат.

— Чего? — не понял бык.

— Хреновый заменитель называется суррогат, — пояснил Псих. — Богатое слово, я его поэтому когда-то и выучил.

— Тьфу на тебя, блохастый! — немного обиделся крупнорогатый. — Сбил с мысли. О чем я говорил? Да. Ты, конечно, скажешь, что вместо ушедших появляются новые близкие люди. И я даже соглашусь — так оно и есть, природа не терпит пустоты. Но тут другая проблема. Чем дольше живешь — тем меньше живого остается от целых периодов твоей жизни, особенно от ранних. Они истончаются, становятся каким-то призрачными, полупрозрачными, потусторонними. Уходят за грань, на ту сторону, живут только в памяти. И все меньше и меньше побегов, дотянувшихся до нашего времени, тех, что еще держат их в реальности. А когда твое прошлое — только в твоей памяти, это значит, что в реальности его больше нет. И чем больше кусков твоей жизни исчезает в воспоминаниях — тем меньше становится твоя жизнь. Сначала она растет, потом замирает в равновесии, и однажды ты ловишь себя на том, что она стала меньше. Она уменьшается все больше и все быстрее, и однажды растает полностью, как кусок сахара в кружке чая. И тогда ты сам уйдешь туда, чтобы остаться только в памяти.