– А сколько было после него? – спросил он.

– Немного. Только короткие романы. И с мужчинами, и с женщинами.

– Почему короткие?

– Может быть, потому что я никогда толком не отдаюсь на волю чувств, не теряю себя с другими. После минутной страсти я снова становлюсь собою прежним, автономным существом.

Он допил свой кофе.

– Однажды ты должен будешь ему позвонить. Время придет. Так всегда бывает. Но, возможно, мне не следует тебе всего этого говорить.

– Почему? – спросил я.

– О, ты знаешь почему.

Мне понравилась его реплика, но после мы оба замолчали.

– Автономное существо, значит, – вдруг сказал он, явно замалчивая то, что только что промелькнуло между нами. – Сложный ты человек, да?

– Мой отец считал, что сложный, потому что я никак не мог решить, чем заниматься в жизни, где жить, чему учиться, кого любить. «Держись музыки, – говаривал он. – А остальное рано или поздно придет само». Свою карьеру он начал в тридцать два года – так что время у меня еще есть, хотя и немного, если судить по нему. Мы были исключительно близки с самого моего младенчества. Он был филологом и писал диссертацию дома, а мама работала психотерапевтом в больнице, поэтому памперсы менял он и он же занимался всем остальным. У нас была домработница, но я все время проводил с отцом. Это он привил мне любовь к музыке – и, по иронии судьбы, начал с того самого произведения, которое я играл, когда ты вошел в класс сегодня днем. Я по-прежнему слышу его голос, когда разбираю с учениками эту сонату.

– Мой отец тоже учил меня музыке. Просто я был плохим учеником.

Мне нравились эти случайные совпадения, хотя я и не хотел придавать им значения. Он по-прежнему смотрел на меня, ничего не говоря. Но то, что он произнес потом, снова застало меня врасплох:

– Ты такой красивый.

Сказал он это ни с того ни с сего, поэтому вместо того, чтобы отреагировать на его слова, я попытался сменить тему, вот только при этом еще более ни с того ни с сего пробормотал:

– Ты заставляешь меня нервничать.

– Почему ты так говоришь?

– Не знаю. Может быть, потому что я на самом деле не понимаю, чего ты хочешь и где мне следует остановиться.

– Сейчас все должно быть уже предельно ясно. Если кому и следует нервничать, так это мне.

– Почему?

– Потому что для тебя я, вероятно, всего лишь неожиданная прихоть и в лучшем случае на пару ступенек выше случайного любовника.

В ответ я усмехнулся.

– И кстати… – Я колебался, говорить это или нет, но чувствовал, что сказать надо: – …сначала у меня не очень хорошо получается.

Он засмеялся.

– Это должно придать мне уверенности?

– Может быть.

– Ладно, вернемся к тому, что я говорил: ты неправдоподобно красив. И проблема в том, что либо ты знаешь об этом и о том, как твоя красота действует на других, либо притворяешься, что нет, – а следовательно, тебя не просто трудно разгадать – для человека вроде меня ты становишься опасным.

Я только вяло кивнул, чтобы он не решил, что его реплика пришлась не по адресу. Потом посмотрел на него и улыбнулся, хотя в другой обстановке прикоснулся бы к его векам и поцеловал их.

Уже темнело, и в нашем и соседнем кафе включили лампы. Они отбрасывали неровный свет на лицо Мишеля, и я впервые обратил внимание на его губы, лоб и глаза. Я подумал, что красивый из нас двоих как раз он. Мне следовало это сказать, момент был как раз подходящий, но я промолчал. Я не хотел вторить его реплике; это показалось бы неестественной, натянутой попыткой установить между нами равенство. Однако мне и в самом деле очень нравились его глаза. Он по-прежнему смотрел на меня.

– Ты напоминаешь мне моего сына, – сказал он.

– Мы похожи внешне?

– Нет, но вы одного возраста. Он тоже любит классическую музыку. Поэтому раньше я водил его на концерты в воскресенье вечером, как это столь часто делал мой собственный отец.

– Вы по-прежнему ходите вместе?

– Нет. Он почти круглый год живет в Швеции.

– Но вы близки?

– Если бы. Мой развод с его матерью погубил наши отношения, хотя я уверен, что она тут ни при чем. Но он, конечно, знал обо мне и, полагаю, так меня и не простил. А может, просто использовал наш развод как предлог, чтобы обернуться против меня, – он хотел этого с тех самых пор, как ему исполнилось двадцать с небольшим, бог знает почему.

– Как они узнали?

– Первой узнала она. Как-то раз часов в шесть вечера она пришла домой и увидела, что я слушаю меланхоличный джаз с бокалом виски в руке. Я был один, и по выражению моего лица она сразу же поняла, что я влюблен. Типичная женская интуиция! Она положила сумочку на журнальный столик, села рядом со мной на диван и даже отпила из моего бокала. «Я ее знаю?» – спросила она после долгого-долгого молчания. Я точно знал, что она имеет в виду, отпираться было бесполезно. «Это не она», – ответил я. «А», – сказала жена. Я все еще помню последние отблески солнца на ковре и мебели, кота, лежавшего рядом, и дымный запах виски. Я до сих пор вспоминаю об этом разговоре, когда вижу солнечный свет у себя в гостиной. «Значит, все хуже, чем я думала», – сказала она. «Почему?» – спросил я. «Потому что против женщины у меня еще были бы шансы, но с твоим естеством я спорить не в силах. Я не могу изменить тебя». Так закончился наш почти двадцатилетний брак. Сыну, конечно, суждено было вскоре об этом узнать – и он узнал.