– Ты занят сегодня вечером?

Я чуть не расхохотался и сказал:

– Совершенно свободен.

– Тогда как насчет нашего маленького бистро?

– Во сколько?

– В девять?

Я кивнул.

Я забыл точный адрес заведения, и Мишель напомнил, на какой улице оно находится. А потом, стараясь не показаться напыщенным, заметил, что иногда там для него держат столик.

– Я часто привожу туда клиентов на обед или ужин.

– А других?

Он улыбнулся.

– Если б ты только знал!

Он, видимо, предупредил горничную, что у него гость, – вероятно, когда я был в душе, – потому что завтрак в столовой был накрыт на двоих. Кофе и куча всяких вкусностей: хлеб, сыр и джемы, похоже, домашние. Сказал, что ему нравится айвовый и инжирный, хотя большинству – ягодный и цитрусовый.

– Но ты выбирай сам.

Ему пора было бежать на работу.

– Тогда до девяти?

Мы вышли вместе. Я сказал ему, что поеду домой переодеться, а потом в консерваторию и после занятий пообедаю с коллегой. Понятия не имею, зачем я рассказал ему столько о своем дне. Он слушал, глядя, как я отстегиваю велосипед, снова восхитился его рамой и предложил мне в следующий раз сложить его и занести внутрь, а потом, в отличие от первого раза, стоял и смотрел, как я уезжаю.

Но было еще слишком рано. Поэтому я проехал сначала по одной улице, потом по другой, перебрался через мост. Мне было все равно, куда ехать, я хотел найти булочную и там посидеть, выпить еще чашечку кофе и подумать о нем; я не хотел, чтобы события утра стерли воспоминания о прошлой ночи, о наших диких поцелуях в конце, когда мне хотелось слышать только тишину и успокаивающее пыхтение старого лифта, который поднимался и опускался, каждый раз напоминая мне, что и после нас на нем кто-то ехал.

Обычно я забываю или пытаюсь задвинуть поглубже мысли о том, что случилось ночью, и это несложно, поскольку все редко длится больше пары часов. Иногда кажется, будто ничего и не было, и я рад своему беспамятству.

Сидя в кафе этим очень ясным утром, я с удовольствием смотрел на людей, идущих на работу, а сам чувствовал себя как на рождественских каникулах. В сексе не было ничего необычного, но мне понравилась его внимательность во всем: то, что он подал мне полотенца, как он заботился о моем теле, моем удовольствии, как ничего не упускал и всегда вел себя с тактом и добротой, почти с почтением к телу человека в два раза моложе его. Даже то, как он поглаживал и ласкал сначала мои ладони, а потом запястья, прося лишь о доверии, пока мои глаза были закрыты, – просто растирал запястья, мягко прижимая их к кровати самым добрым из жестов, доступных человеку. Почему никто никогда прежде меня так не держал? Такая, казалось бы, ничтожная ласка очень меня порадовала. Впредь, если он забудет, я попрошу его сделать это снова.

Я отложил газету и машинально поднял воротник флисовой куртки, который натирал мне подбородок. Он напомнил мне о небритой щеке Мишеля сегодня утром, когда мы снова занялись любовью. Я хотел, чтобы моя куртка пахла им. Каким средством после бритья он пользовался? Аромат был слабым, но мне хотелось знать, что это за запах. Завтра утром я обязательно потрусь о его щеку своей.

А потом я вспомнил о своем отце, который сказал, что через несколько недель приедет в Париж на Рождество. Будем ли мы с Мишелем еще вместе? Мне хотелось, чтобы отец с ним познакомился. Интересно, что он о нем подумает? Они с Мирандой пообещали в этот раз привезти с собой мальчика – отец сказал, что пора мне увидеться с младшим братом. Я отведу их в свое кафе, и, если Мишель будет по-прежнему присутствовать в моей жизни, мы с Мирандой просто предоставим им с отцом решать, кто из них младше.

Остаток дня я провел словно в тумане. Три студента плюс лекция, подготовленная за пятнадцать минут до начала занятия. На обеде я мог думать только о предстоящем ужине, об односолодовом виски, орешках, соленых печенюшках и о том мгновении, когда Мишель вновь предложит два полотенца мне, а два возьмет себе. Будет ли он сегодня таким же гостеприимным или превратится в человека, которого я не знаю? Я надеялся, что моя лучшая рубашка хорошо выглажена, проверил – так оно и оказалось. У меня даже промелькнула мысль надеть галстук, но потом я передумал. Я причесался и уже с нетерпением ждал, когда он проведет ладонью по моему лбу. По пути я попросил местного сапожника начистить мне туфли.

Кажется, я счастлив. Вот что я собирался ему сказать. Я знал, что не стоит такое говорить на третьем свидании, но мне было все равно. Я хотел это сказать.

Тем вечером, не обнаружив его в ресторане, я очень смутился, когда понял, что не знаю его фамилии. Полный конфуз. Я бы ни за что не осмелился сказать, что пришел к Мишелю или господину Мишелю. Однако, прежде чем я успел произнести что-нибудь унизительное, один из официантов меня узнал и сразу же проводил к столику, за которым мы сидели три вечера назад. Мне пришло в голову, что, несмотря на отрицания Мишеля, я не был первым его молодым человеком, сконфуженно зашедшим в это бистро, а потому официанты тут же распознали во мне очередного его гостя. Сначала я было обиделся, но потом решил не поддаваться этому чувству. Возможно, я все это придумываю. Наверное, и правда, поскольку, когда меня проводили к столику, который от двери отделяло менее пяти шагов, за ним уже сидел Мишель, потягивая аперитив. Я так растерялся, что даже не заметил, как он все это время на меня смотрел.

Мы обнялись. А потом, не в силах сдерживаться, я сказал ему:

– У меня выдался лучший день за целый год.

– Почему? – спросил он.

– Сам еще не понял, – сказал я. – Но, может быть, это как-то связано с прошлой ночью.

– По-моему, с прошлой ночью и этим утром.

Он улыбнулся, без стеснения показывая, что оценил наш торопливый утренний сиквел, и мне это понравилось, как нравилось его настроение, его улыбка, все. Я немного помолчал, а потом, не в силах больше сдерживаться, выпалил: