Едва Мишель закрыл дверь в квартиру, как настала моя очередь целовать его так же, как он целовал меня. Я знал, что он выше, и чувствовал, что он сильнее. Я только хотел, чтобы он знал: я себя не сдерживаю и сдерживать не собираюсь.

– Наверное, нам стоит выпить, – сказал он. – У меня есть чудесный односолодовый виски. Ты же любишь односолодовый, верно?

Вопрос по поводу напитков застал меня врасплох, в особенности потому, что я как раз собирался сбросить рюкзак, снять пальто и свитер и попросить его снова меня обнять. Сердце мое колотилось от возбуждения, однако я вдруг почувствовал себя неловко, хотя все это было мне не впервой. Я хотел, чтобы Мишель перестал носиться по комнате, но промолчал и, не торопясь скинув рюкзак, положил его в кресло.

– Хочешь снять пальто? – предложил Мишель.

– Чуть позже, – ответил я.

– Мне нравится твой рюкзак, – сказал он, обернувшись.

– Это подарок. От друга… – пояснил я и, заметив замешательство на его лице, добавил: – Просто друга.

Он указал на диван, приглашая меня сесть, и сказал, что принесет бокалы. Я сел. Не знаю почему, но мне вдруг стало холодно, поэтому я снова встал и, пока он был в прихожей, прислонился к батарее. Ее тепла оказалось недостаточно, а потому я прижал к ней и руки.

– Ты хорошо себя чувствуешь?

– Да, просто замерз, – признался я, чуть не решив утаить от него, что почти окоченел.

– Тогда я закрою окно, – сказал он. И закрыл.

Положить мне в виски лед?

Я покачал головой и продолжил стоять возле батареи, как будто приклеившись к ней руками и животом. Мишель поставил стаканы на журнальный столик, подошел ко мне сзади и начал массировать мне плечи. Мне понравилось, как он мнет мне шею и лопатки.

– Лучше? – спросил он.

– Еще, – ответил я. Потом, сам не зная почему, добавил: – Я же сказал, что нервничаю.

– Из-за меня?

Я сгорбился, рассчитывая, что он поймет: не знаю, может, и не из-за тебя, просто такой вечер, кто знает, только не останавливайся.

У него были сильные руки, и он видел – и я хотел, чтобы он это видел, – что я понемногу поддаюсь всякий раз, как он нажимает на точку прямо под моим черепом, отчего по моему позвоночнику вниз пробегает возбуждающая дрожь. Закончив, он обнял меня, прижался грудью к моей спине и крепко обхватил мой живот обеими руками. Я не стал бы возражать, если бы он опустил их пониже, но он этого не сделал, хотя я понял, что такая мысль пришла ему в голову, поскольку на миллисекунду он точно засомневался. Он нежно увлек меня на диван, но потом снова принялся возиться с виски, плеснул немного в оба бокала, вдруг что-то вспомнил, бросился на кухню и вернулся с двумя мисками, полными орехов и соленых печенюшек. Мишель сел на другом конце дивана, мы чокнулись, произнесли тост и глотнули напиток. Он спросил, как мне виски. Я не знал, как мне виски. Поэтому ответил, что еще не очень разбираюсь в односолодовом, но этот мне нравится. Мишель подвинул ко мне миску с орешками, я взял несколько, и он поставил ее обратно на журнальный столик, не угостившись сам. Я сделал второй глоток и заметил, что мне по-прежнему холодно.

– Можно мне вместо виски чашечку чая?

Мишель уточнил, какой я хочу чай, ведь у него столько разных сортов.

– Какой угодно, – ответил я, – лишь бы горячий.

Он пошел на кухню и по дороге прикоснулся к моей щеке и шее. Я вспомнил, что моя мама, когда я заболевал, так проверяла температуру. И все же его прикосновение не было родительским, а потому я улыбнулся. Несколько минут спустя, сразу после того, как пропищала микроволновка, он вернулся, и вот я уже обеими руками держал теплую чашку.

– Так намного лучше, – сказал я, чуть ли не смеясь от того, как хорошо мне стало от чая.

Мишель снова встал и включил музыку.

Я прислушался.

– Бразильская?

– Точно.

Он, казалось, был очень доволен собой. Сказал, что купил диск позавчера.

По моей улыбке он понял, что я догадался о причине покупки.

Понимаю ли я португальский? – спросил он.

Немного, а он?

Ни слова.

Мы рассмеялись. Оба нервничали.

Говорили мы в основном о своих прежних партнерах. Его бывший – архитектор, несколько лет назад переехавший в Монреаль.

– А твой? – спросил он. – И я не про женатика.

Значит, он не забыл о покинувшем меня человеке, после которого моя жизнь изменилась навсегда. Я рассказал, что самые длительные отношения у меня сложились с парнем, с которым мы вместе учились в начальной школе: почти пятнадцать лет спустя я встретил его в злачном гей-баре в пригороде Милана. Меня поразило его признание: он, оказывается, втюрился в меня, когда нам было по восемь лет. Я сказал, что у меня от него снесло крышу в девять. Почему он молчал? Почему молчал я? Почему ни я, ни он не знали, кто мы? Нам хотелось одного: нагнать упущенное. Мы поверить не могли, как же нам повезло снова встретиться.

– Как долго вы были вместе?

– Меньше двух лет.

– А почему расстались?

– Раньше я думал, что нас заел старый добрый быт. Но дело не только в этом. Он хотел усыновить ребенка, хотел даже, чтобы я его зачал. Главное – он хотел семьи.

– А ты нет?

– Даже не знаю. Я просто понимал, что не готов, и всецело посвящал себя музыке, как и сейчас. А главное – мне не терпелось снова зажить одному.

Он вопросительно на меня посмотрел:

– Ты что же, таким образом меня предупреждаешь?