Моя пассакалия, скажу я ей когда-нибудь, не прелюдия Лео, не твои сарабанды или фолии, не «Адажио» Бетховена. А моя пассакалия, мои проходы туда-сюда, с погружением в безумие.

Может, стоит позвонить, подумал я. Говорить не буду. Просто напомню, что я еще не совсем исчез из ее жизни. Один гудок, потом разъединюсь. Но я прекрасно знал: если я ей позвоню и обнаружу, что это не так уж сложно, меня потянет позвонить снова. Именно этим и занимался Инки. На первый звонок решаешься долго, второй раз звонишь двадцать минут спустя, потом каждые пять минут, потом непрестанно. Ели она захочет со мной поговорить, если она одна, она перезвонит. Если не перезвонит – что ж, либо она отключила телефон, либо не расположена играть в эти игры. В итоге она попросит его снять трубку и – кто бы там ни звонил – сказать ему, что она в Чикаго. Скажи, что я в Чикаго.

Я их подтолкнул к тому, чтобы переспать?

Вдруг свет в гостиной зажегся снова.

Не может уснуть. Злится. Не в себе.

Нужно позвонить, правильно?

А если она знает, что я внизу? Она из тех, кто может уловить это чутьем. Знает, что я прямо сейчас внизу.

Или того хуже: может, она хочет, чтобы я гонял все эти мысли в голове, включая и самую худшую: а что, если она и вовсе обо мне не думает?

Тут свет погас.

Лишь бледное голубое свечение возле ее окна. Ночник? Неужели Клара из тех, кто пользуется ночниками? Или это смутный ослабленный неверный свет из другой комнаты – или отражение вывески по соседству? Свеча? Ну уж нет, точно не свеча и не светильник. У Клары Бруншвикг не может быть никаких светильников!

Ах, предаваться с Кларой Бруншвикг любви при свете светильника.

Нуарово-нуаровые мысли.

В ту ночь я ей не позвонил. Утром проснулся от легкого постукивания по оконной раме: капли дождя, робкого и застенчивого, без истерической самоуверенности ливня – этакий дождик в августовский день, который может в любой момент перестать и вернуть мир в состояние несколькими минутами раньше. Казалось, уже полдень. Я бы не возражал проснуться через полгода. Пусть время разбирается со всем этим вместо меня.

Спал я урывками, странные видения носились по пустырю под названием «сон», но я ни одного не запомнил, осталось лишь общее ощущение, которое висело дымовой завесой над выжженным ландшафтом после большого пожара. Ближе к рассвету я почувствовал стремительные толчки в груди – из-за таких же я вчера помчался в больницу. Потом я, похоже, снова заснул. Раз уж суждено умереть, так лучше во сне.

К утру я понял в точности, что со мной. Меня это не удивило: удивило, сколь яростно, с каким безоглядным напором оно происходило во всех частях моего тела. Не придумаешь никакой околичности, сомнения, тумана, чтобы дать этому менее жесткое название. Это не причуда. Это – повеление, родившееся где-то в полусне, прокравшееся из одного кошмара в другой и наконец-то выкарабкавшееся утром на свет. Я хотел ее и больше ничего в этом мире. Я хотел ее без одежды – бедра обвились вокруг моих чресл, глаза в глаза, улыбка, проникнуть в нее до последнего дюйма. «Глубись, глубись, Князь, глубись, и еще раз, и еще много-много раз», – говорила она в моем сне на языке, который казался английским, но мог быть фарси, французским или русским. Вот все, чего я хочу, а не хотеть этого – все равно что смотреть, как жизнь вытекает из моего тела, а вместо нее мне прямо через шею вливают подложную сыворотку. Она меня не убьет, я выживу, все пойдет как прежде, я точно поправлюсь, но без нее – все равно что смеяться и пить, глядя, как всех тех, с кем я вырос, ведут на виселицу и вздергивают, пока не настанет моя очередь – а я так и буду смеяться.

Мое собственное тело колотило в мою дверь, распахивало дверь с неотвратимой свирепостью преступления, которое вот-вот совершится, я в нем и преступник, и жертва – открывай, открывай, не то дверь вышибу – глубись, глубись, Князь, глубись еще, вроде как говорила она, на что я наконец ответил: я углублюсь в тебя всем своим существом, только заставь меня безумствовать, заставь сделать хоть что-то, заставь причинить тебе боль, ведь я хочу, чтобы ты причинила боль мне, Клара, страшную боль, потому что стоять на месте двумя лодочками у причала – то же, что десятилетиями дожидаться исполнения смертного приговора; заставь меня тебе подчиниться, я же знаю, что должен, я мечтал об этом с того самого поцелуя, когда ты окоротила меня своим «нет», и как мне хотелось, чтобы ты забрала его обратно теми самыми губами, которые я поцеловал в ту ночь, забери обратно проклятие, выплюни его, а я подберу все, что ты извергла, потому что, прежде чем стать твоим, оно было моим.

Часть моей души не хотела ни в чем этом сознаваться, поддаваться порыву, потому что поддаться сейчас значило позволить врагу диктовать свои условия – о том, что я поставил под ними свою подпись, я пожалею раньше, чем высохнут чернила. Это было не как во вторую нашу ночь, когда прикрыть глаза и представить ее в постели со мной было так просто и так естественно, что на следующий день я даже не позаботился от нее это скрыть. Куда девалась эта открытость, почему я больше не могу говорить с ней так же, почему при всей нашей схожести тело мое в тисках и в тенетах? Чем ближе я ее узнавал, тем неизменнее смирял все порывы; чем сильнее отстранялось тело, тем неразборчивее делалась речь. Может, чем старше я становлюсь, тем сильнее огрубеваю? Я же давно понял, что людей бояться, считай, нечего, и почему-то сделался робким; чем легче даются мне слова, тем труднее быть откровенным. В алхимии желания чем больше знания, тем меньше страха, но чем меньше страха, тем меньше дерзаний.

Сейчас, в постели – слова, сказанные ею во сне, все еще звенят в ушах – мне казалось, что плотины прорваны, поток уже не укротить, все мешки с песком, что я наспех накидал между нами, смыло. А если я ей сдамся, а если она знает? Утром первым делом все ей скажу.

Решил ей позвонить. Еще лучше: послать ей фото сэра Лохинвара в шляпе с пером? Вершина утра, приветствия и рукопожатия, от носа до кормы, от левого леера до правого, всех прошу на борт, берегитесь нашего ворона, говорит капитан корабля…

Позвонить – и дальше с той точки, где мы остановились две ночи назад.

Душа тоскует по тебе.

В наше время еще говорят «душа тоскует»?

В принципе, нет.

Тогда переформулируй.

Я знаю, ты захочешь бросить трубку, и у тебя есть к тому все основания, знаю, ты решишь, что я пьян или сошел с ума, но только поговори со мной, побудь со мной на линии, скажи, что понимаешь, скажи, что понимаешь в точности, потому что и сама испытываешь то же, потому что если ты понимаешь, то и я понимаю, как ты вытянешь изнутри колючий колтун насмешки и разберешь его, разделишь на прядки страсти, молитвы и благодарения.